epiphany

Чуя ненавидит поезда. Слава богу, ездить в них ему приходилось нечасто. Обычно (и чаще всего) задания выпадали так, что ему хватало воздушного транспорта, однако бывали случаи, когда для миссий, что предполагали дорогу в соседние города, нередко приходилось использовать синкансэны. Чуя проклинал невозможно душные вагоны, проклинал далекий пункт назначения, проклинал снующих туда-сюда (по какой-то неизвестной ему причине всегда преимущественно мимо его места) туристов, но поделать ничего не мог. Ему еще и довелось ехать не одному — о, чертовы купе и безмозглые туристы были ничем по сравнению с наибольшей его проблемой — любезный Мори-доно решил, что помощь ему не помешает, и выбрал почему-то в эту кандидатуру именно названого бывшего напарника Чуи — Дазая. Чуя понятия не имел, где и когда успел настолько проколоться, что ему (мало того) не только не доверяют задания в одиночку, а еще и с… с… Почему именно он?! Действительно. Чуя задавался этим вопросом всю дорогу до места отправления поезда. Что-то подсказывало, что задавался этим вопросом и Дазай, но, видимо, ответ был известен только одному боссу. Хотя, справедливости ради, это было и правда странно — нет, у них, конечно, между организациями нечто вроде временного перемирия, но отправлять их на совместное задание… Впрочем, совсем скоро Чуя перестал думать об этом. Отправили и отправили. Пусть. Какое ему вообще дело, в конце концов? Конечная точка, собственно, была на границе префектуры Кагосима в городе Ибусуки. Чёрная папка со всеми данными по миссии находилась в сумке на верхней полке, но, если Чуя правильно запомнил инструктаж, основная проблема была в том, что в этом месте пропадали люди. И Портовой мафии до этого дела не было (как не было бы и дальше) ровно до того момента, как с зачистки (какая-то левая организация имела наглость подорвать нужный мафии военный склад, Чуя не особо вдавался в подробности того дела) из этого же города сначала первая группа их людей не вернулась, а потом и отправленная вслед за ними вторая. За день до выезда Чуя решил поискать информацию, чтобы быть более подготовленным к тому, что его ждёт, но об этом месте не было никаких конкретных статей, что могли бы дать хоть какие-то наводки (кроме дел о пропаже людей, разумеется). Не новость — Чуя видел много подобных листовок, висящих в ресторанах, тавернах и магазинах города (да и других городов), люди пропадали всегда, и редкость, что находили. Ничего интересного. Если бы это не коснулось их организации, ему по-прежнему было бы плевать. Поэтому сейчас, думая об этом, он не чувствовал ни беспокойства, ни заинтересованности. *** Чуя ненавидит поезда, и одна из многих-многих причин — тот факт, что при поездке куда-либо всегда есть подсознательный страх опоздать. Именно из-за этого (а ещё из-за Дазая, чтоб ему херово было) сейчас, помимо желания убивать, он ощущает сильное напряжение — и даже как будто-бы не только потому, что они опоздали на (благо что не последний) нужный им синкансэн «Сакура» (перед этим, как последние идиоты, едва не перепутав и чуть не влетев в стоящий на соседней платформе «Цубамэ»), а потому, что Мори-доно намекал справиться со всем побыстрее, а они уже нормально так отставали по времени, стоя в ожидании почти полтора часа, пока наконец-то не прибыл их поезд. Места здесь, к сожалению, расположены по два, и, загружая сумку и ставя ее на одну из верхних полок, Чуя думает, что этот факт никогда не раздражал его так сильно, как сейчас. Сев с краю, он опускает маленький прикрепленный к креслу столик, намереваясь водрузить на него чехол с ноутбуком, когда неожиданно тот с силой захлопывается обратно под давлением чужой руки. — Я на секунду, поставлю сумку наверх, — севший возле окна Дазай с милой улыбкой поднимается, чтобы выйти и переместить свои вещи на полку. Чуе очень хочется спросить, какого черта он не сделал этого как только они сели, а дождался, пока Чуя уложит все свои вещи и удобно устроится на сидении сам, но спрашивать подобное было бессмысленно просто потому, что все, что делает Дазай по отношению к нему — это действует на нервы. Вернувшись на место под убийственный взгляд, он невзначай задевает Чую ногой и вставляет наушники. Боже, Чуя ненавидит поезда. *** Очередной причиной, почему Чуе так невзлюбились поезда, было то, что здесь абсолютно нечего делать. Как только они трогаются (ни сзади, ни перед ними так никто и не садится, и Чуя этому рад), Дазай сразу же берется за какую-то нудную книжку-справочник по способам самовыпила, по шестому кругу напевая какую-то дурацкую, очевидно, звучащую у него в наушниках песню. Когда голова начинает трещать от чужого гудения, Чуя решает пройтись по вагону, но его вдруг за руку тянут обратно на сиденье. — Проверка билетов, — поясняет Дазай, выразительно указывая взглядом куда-то в конец вагона. — Так они же у тебя. — У меня? — он меняется в лице, неловко подносит руку ко рту и прикрывает глаза. — Вот черт. Чуя мысленно считает до десяти, изо всех сил подавляя порыв прибить этого идиота на месте — останавливает только нежелание ломать психику бедных, по несчастливой случайности сидящих в одном вагоне с ними пассажиров. Дазай же в это время, явно насладившись очаровательным коктейлем эмоций на лице Чуи — медленное осознание, ужас, раздражение, злость — легко смеется: — Успокойся, Чуя, они у меня. Чуя снова делает медленный вдох, сжимая спинку сиденья перед собой. Это будет очень длинный день. — Я бы все отдал, чтобы еще раз увидеть это твое занятное выражение лица. — Не смешно, идиот. — А мне кажется, даже очень, — Дазай неожиданно приближается к нему. — Когда-нибудь я убью тебя, обещаю, — фыркает Чуя, разворачиваясь, чтобы таки пройтись по вагону. Его снова хватают за руку. — Не злись, давай лучше… …поезд неожиданно тормозит, и они оба едва не валятся на пол из-за этой резкой остановки на безымянной станции — Чуя прослушал оповещение, Чуя не знает, на какой точке пути они сейчас. Зато он отчетливо знает то, что просто, черт возьми, ненавидит поезда. *** — Смотри. До этого сидевший и со скучающим взгляди смотрящий в окно, Чуя оборачивается. Дазай держит в руках планшет с открытой статьей и сосредоточенно всматривается в текст. — И что это? — Видимо, возле нашего отеля здесь до сих пор работает санаторий. Чуя смотрит на него. — Помню, один раз Мори отправил нас на задание, встречу с информатором — недалеко оттуда, помнишь? — Дазай издаёт смешок. — Там рядом такие же домики были. Чуя хочет что-то ответить, даже открывает рот, но неожиданно голова кружится так, будто он в течении часа наматывал круги на карусели. Он хватается за переднее сиденье, приводя дыхание в норму. Отлично, началось. — Что с тобой? — Ничего, — это звучит чересчур резко, теперь этот придурок точно не оставит в покое. О, вот и — какая там по счету? — причина, почему Чуя терпеть не может поезда — его всегда, мать его, укачивает. Какой же идиотизм. Однако он заставляет себя выбросить из головы все ненужные мысли, на бессмысленные переживания можно будет найти время позже. — А ты ел что-нибудь? Чуя хочет спросить, каким чертом это связано, но не успевает подумать, и с языка только автоматически слетает очередная колкость: — А ты прямо грезишь увидеть как меня выворачивает, да? — К твоему сведению, — Дазай напускает на себя наставительный вид, — ничего не есть перед поездкой — тоже нехорошо, даже если тебя укачивает. — Я не помню, чтобы спрашивал тебя о советах, — язвительно цедит Чуя. Господи, это ведь только начало, они буквально только что сели. Почему уже всё пошло через жопу — неясно, но очень хотелось бы узнать. Хотя, Чуя думает, через жопу всё пошло гораздо раньше — когда Мори дал задание, когда определил его в пару с Дазаем, когда они сразу же пропустили чертов синкансэн… — А зря, — говорит Дазай. — Стоило бы. Чуя закатывает глаза. Еще его советов тут не хватало, Чуя и так терпит его присутствие из чистого чувства долга. Голова просто раскалывается. — Держи, не благодари. Он фокусирует взгляд на лежащем перед ним блистером с таблетками. Смотрит на Дазая. — Будь это яд, я бы принял их вместе с тобой, — Дазай читает мысли. И улыбается. Ему весело, конечно. Не говоря ни слова, он наливает в бумажный стаканчик воды из бутылки — Чуя обязательно заметил бы, как жалко это выглядит, если бы не было так плевать — и выдавливает из блистера таблетку. Жидкость шипит и пенится, но Чуя помнит слова Дазая про яд, поэтому, не говоря ни слова, отворачивается к окну в ожидании, когда таблетка растворится. Однако, сделав первый глоток, он едва не давится — приторно-горькое месиво обжигает горло, и он тут же отодвигают от себя стакан. — Что это, черт возьми? — Пей, — тон не терпит возражений, Дазай пододвигает стакан обратно к нему. — Нужно выпить всё. С обреченным вздохом — спорить не было ни смысла, ни сил — Чуя, морщась и фыркая, допивает все до последней капли и снова отворачивается к окну — солнце за ним медленно опускается за горизонт, означая начало вечера. *** Что-то не так. Чуя полулежит на пассажирском кресле, пропитанном запахом ткани и тысячи сидевших на нем людей, и внезапно понимает, что именно: он переводит взгляд на заснувшего и — случайно ли, специально ли — уткнувшегося в его плечо Дазая. Дневная жара немного спала, уступив место вечерней прохладе, и сейчас проходящий через приоткрытое окно воздух ощущается приятным и свежим. Судя по сумеркам за окном, сам Чуя проспал около трёх часов — значит, оставалось ехать ночь, и завтра они будут на месте. Это, несомненно, радует. Сбоку слышится шуршание — он снова поворачивается, вслушиваясь в чужое мерное дыхание. Дазай бормочет что-то и накрывает его плечо своей рукой, очевидно нечаянно больно прижимая волосы. Чуя шипит — даже во сне этот придурок умудряется действовать на нервы — и намеревается было скинуть доставляющую хлопоты руку, однако его неожиданно, почти беспричинно (и очень не вовремя) накрывают воспоминания о том, как раньше Дазай, терзаемый бессонницей, точно так же засыпал спокойно, игнорируя подушку, преимущественно на нем, Чуе, в поездках, несмотря на ворчание и «еще раз уляжешься на меня — руки переломаю!». События всплывают в памяти так ясно, что почти накладываются на настоящее, и рукой Чуя бессознательно тянется к каштановым кудрям — однако Дазай не дает окунуться в неуместную ностальгию, просыпаясь от неожиданного прикосновения и уставляясь прямо на него. Чуя замирает и руку отдергивает — вся дымка меланхолии, навеянной воспоминаниями, тут же исчезает, и на ее место приходит раздражение: — Вставай. Я тебе не подушка, — он сердито фыркает и одним движением спихивает сонного Дазая со своего плеча, отворачиваясь. Слышится тихий смех: — Ты — лучше. — Дазай зевает, потягиваясь, и садится прямо, подбирая съехавший с сиденья плащ. — Не хочешь поесть и заказать чай? Чуя думает всего секунду, отмечая, что синкансэн уже не трясет так сильно, как прежде, и думает, что это хорошая идея. Но — и дело не только в ностальгии, честно — он все еще терпеть не может успокаивающую атмосферу поездов. *** За окном мелькают желтые фонари и темные силуэты редких деревьев — они подъезжают к какой-то станции. Сейчас около полуночи, и когда Чуя просыпается, то обнаруживает себя — как иронично — на плече Дазая. Который, впрочем, кажется, спит. — Эй, Дазай?.. — он сонно тормошит его, потому что, хоть так спросонья и не вспомнишь сразу, но вроде как через несколько часов должна быть их остановка, и неплохо было бы сориентироваться, основываясь не только на «вроде как». Тот просыпается, к его удивлению, сразу: — Я не спал. Чуя мотает головой, стараясь проснуться окончательно. Из-за неудобного положения несколько локонов выбились из хвоста и сейчас неприятно щекочут щеки. Это немного раздражает, но не успевает мысль сформироваться в голове полностью, как сидящий рядом Дазай, поддаваясь явно какому-то одному ему понятному порыву, проводит рукой по его лицу. Чертова сонливость, думает Чуя, если бы не она, он бы уже оторвал Дазаю руки за подобное своевольничество, но только продолжает молча сверлить взглядом чужое лицо. В глазах Дазая — что-то далекое, напоминающее те неясные мысли, что заполнили голову Чуи в момент ностальгии пару часов назад. Очень знакомое ощущение. И чертовски неуместное, так почему же он ничего не… В вагоне все тише и тише слышатся смех детей, пьяная ругань взрослых и разговоры случайных пассажиров. Чуя глядит в окно — уже ночь, темная ночь, и света над сиденьями во всем вагоне нет только у них с Дазаем — повезло, что уж. Наваждение прошло, и теперь все, вроде, как и было: Дазай ворчит, что в темноте не получится почитать самоубийственную книжку, в то время как Чуя чертыхается, пытаясь зажечь неработающую лампочку, после чего еще раз посылает всё к черту. Дазай же, однако, сдаваться не намерен — он достает из сумки несколько свеч (откуда только они у него взялись и зачем), нелепо шутит что-то насчет романтического ужина с бокалами вина и поджигает две штуки. Чуя думает, что при всех их безумных выходках ужин при свечах был бы определенно чем-то новым. В плане, ужин при свечах в синкансэне с неработающим светом на задании о пропаже людей — как ни крути, а звучит интересно. — До нашей станции полтора часа. Чуя отворачивает голову о проезжающего мимо грузового поезда за окном. — Чуя. Чуя издаёт вопросительное «м?», отмечая с недовольством, что Дазая, кажется, потянуло на разговоры к ночи ближе. А как хорошо было сидеть в молчании при свете двух дурацких свеч. Дазай молчит какое-то мгновение, которого хватает, чтобы Чуя успел заметить, как отражается в его зрачках свет от фонарей станций. — Мы проезжали ветряные мельницы, и я вспомнил, как… — Прекрати, — перебивает Чуя. Он говорит тихо, стараясь не разбудить сопящую добрую половину вагона, однако, наверное, все равно звучит достаточно убедительно, потому что Дазай замолкает вмиг. — Скажи, на кой черт ты мне это вспоминаешь? — Атмосфера подходящая, — легкомысленно отвечает Дазай. Чуя ощущает, как внутри разгорается знакомое раздражение. Он отворачивается, утыкаясь в ноутбук. Батарея почти села, но ему жизненно необходимо было отвлечься от того, как переливаются в свете уличных фонарей каштановые волосы. — Чуя. Ну что еще, хочет сказать Чуя, чего ты от меня хочешь — но не успевает: слова застревают в горле одновременно с тем, как его мягко берут за подбородок, прижимаются губами к его собственным. Чуе едва не кажется, что поезд останавливается в момент. Это ощущается так правильно и неправильно одновременно, секунду спустя ему начинает казаться, что все было плодом его воображения — но нет, вот Дазай рядом, улыбается странно и смотрит прямо в глаза, а в них все еще те чертовы фонарные блики с улицы, ну как же… Он хочет сказать «ты что творишь?», «с ума сошел?», «какого черта, Дазай?!», но чужие длинные пальцы так удивительно нежно вплетаются в волосы, что все разом кажется бессмысленным. Все равно, они забудут об этом на следующий день — вагон спит, впереди у них расследование об исчезновении людей, разговоры с очевидцами и прочее, прочее, прочее, поэтому сейчас, пока осталась догорать последняя свеча, Чуя сам тянется вперед под удивлённый взгляд. Наверное, думает он, это — главная причина его пылкой нелюбви к поездам: слишком много в них остаётся воспоминаний, слишком интимны и тихи здесь ночи, что наутро кажутся снами, и часто происходит здесь то, чему Чуя никогда не позволил бы случиться на улице, в квартире или штабе. Каждую чертову поездку на поезде случается одно и то же, и каждый раз Чуя упрямо твердит себе, что это последний, точно, хватит — и каждый раз прокалывается, как только наступает ночь. И сейчас — сейчас он сжимает рукой плечо Дазая, глядя, как на стекле отражается пятном огонь свечи, как размыто отражаются на фоне они вдвоем с Дазаем — и думает, что, возможно, единственная (реальная) причина, почему он ненавидит поезда… — На этот раз точно клянусь, я с тобой больше в один поезд не сяду. …это тихо смеющийся ему в макушку Дазай.