Я тебе обещаю

— Посмотри сюда. Кто я, Серёж? Разумовский дёрнулся. Резко и рвано отвернулся к стене, словно от удара пощёчины. Дрожь забилась в кончиках пальцев, полоснула живот огненным страхом и пошла выше, коснувшись подбородка. На смирительную рубашку упали слёзы. Взгляд, морозный, ясный, небесный буравил облезшую извёстку. Глаза цеплялись за клочки белой краски, пересчитывали их, сбивались. В груди становилось растеряно и боязно до учащённых ударов сердца и ладоней, потеющих под жёстким больничным саваном. Язык Разумовского быстро прошёлся по сухим, крепко сжатым до этого, губам. Промокнул их и молниеносно скользнул обратно в рот. — Посмотри, Серёж, — лицо Олега находилось совсем близко, Разумовский видел его боковым зрением, слышал тихое и спокойное дыхание, мог почувствовать аромат одеколона, когда втягивал воздух в унисон. Отвечать было нельзя. Такое правило игры, так нужно, необходимо. Чтобы почувствовать лёгкую, сомнительную гордость, Серёжа поставил для себя табу на слова. Птица — провокатор. Птица — ведущий, он считает до пяти, ищет, догоняет, жарко цепляется в горло сильными руками и душит, душит, душит, и воздух исчезает. Ответить — поддаться. Раскрыть своё убежище из молчания. Разбить тишину с громким звоном, врезающимся в уши, словно крикнуть: «Я здесь, поймай меня, найди, давай же, ну». Но тело… Боже, его тело, которое стягивала назойливая, липнущая смирительная рубашка… его одинокое, страдающее тело так жаждало прикосновений. Хотелось, чтобы пришёл кто-то, вырвал Серёжу из жарких объятий кандалов, принёс с собой свежий ветер и запах воды. Он бы чувствовал, задыхался этим ветром, глотал бы его без остановки, втягивал через нос и не мог остановиться. Кожа под плотной тканью желало прикосновений, а тело боялось их. Крепкие до синяков руки санитаров, настойчивые пальцы мед.сестёр — несомненно, самый ужасный вид прикосновений, доступных здесь для Серёжи. Но они не идут ни в какое сравнение с тем, что делал и что продолжает делать с ним Птица… Боже, его неправильные, жестокие и сладкие прикосновения буквально сводят Разумовского с ума. — Тебе будет хорошо, Серёж, — шёпот в шею пробирает до мурашек, — я обещаю.