И на обломках самовластья напишут наши имена!

Вот и все! Но песня Не согласна ждать. Возникает песня В болтовне ребят. Подымает песню На голос отряд. И выходит песня С топотом шагов В мир, открытый настежь Бешенству ветров. “Смерть пионерки” - Эдуард Багрицкий Сеченов сжался, изо всех сил стараясь не потерять сознание. Маленькая с сантиметр в диаметре рана ощущалась огромной кластерной воронкой, будто Нечаев выстрелил в него не из восьмизарядного “Макарова”, а по меньшей мере из “Царь-пушки”. Впрочем, теплая кровь сочилась сквозь постепенно леденяющие пальцы очень даже живо, так что под ним моментально образовалась немаленьких размеров алая лужа. Наверное впервые в жизни ему стало настолько страшно. Страшно и холодно. Ладони потряхивало и от того и так слабеющие руки все никак не получалось достаточно крепко прижать к расходящейся от каждого малейшего движения ране. Во рту появился липкий медный вкус. Кровь окрасила бледнеющие губы красным и медленно потекла вниз, склеивая жесткие волоски бороды и капая на пол. Он мало что понимал в анатомии, но даже так было совершенно очевидно, что осталось ему не долго. — П-3, сынок, вставай! П-3 искренне попытался. Дернулся, но тут же рухнул обратно, тихо выстанывая что-то по-обыкновению грубое и колкое. Сеченов размеренно вздохнул и от такого обыденного для него действия по телу прошла очередная волна боли, заставляющая сжаться еще сильнее. На пару секунд весь мир вокруг превратился в сплошное черное пятно. — Харитон, - прохрипел он, собирая весь остаток сил и явно отнимая у себя последние оставшиеся минуты, - зачем? За что? Ответа Сеченов так и не дождался - с очередным вдохом вобрал в легкие так много крови, что ту же захлебнулся и вообще перестал понимать как продолжать дышать. Он попытался прокашляться, но от этого не было толку, только боль усиливалась в геометрической прогрессии. Выбор оставался невелик - продолжить и умереть от болевого шока или остановиться и умереть от удушья. Выбрать Сеченов не успел, биолог из него и вправду был не лучший: придумывать он любил намного больше, чем думать. Кислород закончился разительно быстрее, чем предполагалось, потолок потек в сторону, размылся и превратился в сплошной белый шум. Последним, что видели закатывающиеся глаза была черная человекоподобная субстанция в которую теперь превратился Харитон. Он потянулся к его шее и кожу обожгло холодом нейрополимера. ***

Слышу голос, и манящая дорога

Кружит голову, как в детстве карусель.

Босые ноги покалывал и щекотал грязный, шершавый асфальт. Свеже-разбитые коленки щипало от каждого движения, но Дима этого как всегда не замечал. Тонкая кожа, испещренная шрамами, царапинами и фиолетово-желтыми синяками была обыденностью для любого, уважающего себя пионера. И каким примерным Сеченов не хотел бы казаться, эта черта советского ребенка была в высшей степени неотъемлемой. Мама точно будет ругаться за порванный кроссовок. Папа достанет ремень, будет намного больнее, чем любое падение с дерева или велосипеда. Но к этому тоже Дима постепенно привык и воспринимал скорее как “очередное испытание”.

Небо было необычайно чистым. Темную аллейную тропинку освещали только редкие тусклые фонари и, от того, каждую звезду в безоблачную погоду было видно особенно четко и ясно. Дима задрал голову, прикусил язык и, пару раз обернувшись вокруг себя на ходу, нашел ковш Малой медведицы. Два пальца от Мицара до Полярной звезды, два пальца от нее до Рухбага и вот он уже любуется не только “сборищем” ковшей. Кассиопея и Цефей, пройдя через призму детской фантазии, сложились в причудливый мифологический сюжет, который он, ритмично шлепая ногами по асфальту подробно описывал в голове.

Слышу голос, голос спрашивает строго

А сегодня что для завтра сделал я.

Как бы не хотелось представлять себя будущим космонавтом, исследующим просторы холодного дальнего космоса, не по годам развитый рационализм очень уверенно говорил в голове Димы простую истину. Если он однажды и будет исследовать, то не дальше, чем с Земли. Его не пугал и не расстраивал этот факт, ребенок в семье ученых прекрасно понимает, что иногда за научным прорывом далеко ходить не надо. И пусть родители этот прорыв так и не нашли, он верил, что будет особенно важным ученым. Не рядовым физиком, а хотя-бы.. ну может кандидатом… а может и доктором наук!

Слышу голос из прекрасного далёка

Он зовёт меня не в райские края.

Глубоко в размышлениях, с высоко поднятой головой и взглядом, устремленным в небо, он сам не заметил как зашагал по старому деревянному мосту, а вокруг тихо заплескалась быстрая речушка. Особенно бурное после дождя течение сильно намочило прогнившие деревянные доски и вокруг приятно пахло летней сыростью. Дима сделал особенно длинный, припрыгивающий шаг, конечно, проскользнул пару сантиметров, больно царапая ступню, подвернул лодыжку и рухнул набок, не успевая даже попытаться ухватиться руками за деревянную опору моста.

Теперь мама точно его убьет. Если, конечно, он не захлебнется раньше. Течение и вправду оказалось бурным. Он умел плавать, даже очень хорошо, но течение несло его в темное, неосвещенное речное лоно, а невысокие, но частые волны то и дело норовили накрыть с головой. Надо выплыть. Это не сложно, он и не с такими трудностями сталкивался… но уже через пару секунд в неожиданно холодной воде, Дима потерял всякие остатки ориентации и банально не мог определить где дно, а где небо.

Я клянусь, что стану чище и добрее

И в беде не брошу друга никогда.

Стало очень страшно. Совладать с паникующим организмом никак не получалось и от того, в голове не было никаких мыслей. Хотелось кричать, но кричать под водой было глупой затеей. Не потому, что от этого терялся драгоценный кислород, этого Дима сейчас был не в состоянии понять, а потому, что просто-напросто не получалось. На глаза наворачивались слезы, и он уже почти смирился с неминуемостью собственной смерти, когда вдруг увидел в темной толще воды такой знакомый, почти родной свет. Яркая Бетельгейзе, правее - Ригель, Сириус и Капелла. И неосознанно Дима потянулся к ним, поплыл, гребя уставшими, не слушающимися руками.

Он совершенно четко представил себя космонавтом, медленно дрейфующим в глубине космической пустоты. Пара гребков, еще пара и он уже уткнулся рукой во влажный, грязный грунт. Сеченов перевернулся на спину, сжал ладонями траву, по которой за эту пару секунд успел до-смерти соскучиться и на мгновение - всего на одно просто уставился на звезды. Это казалось ему необходимым таинством, своеобразной благодарностью. Не богу, а чему-то намного более великому. Тому, что ждет его и манит как магнит.

Слышу голос, и спешу на зов скорее

По дороге, на которой нет следа.

*** — Сеченов! Дима! Открыть глаза было непосильно трудным занятием, будто каждое веко весило не меньше килограмма. Весь организм сопротивлялся любому движению, от моргания до вдоха - все сопровождалось приступом сумасшедшей боли, накрывающей как цунами. — Тихо. Дыши. Еще не вполне понимая что происходит, Сеченов покорно прекратил любые попытки двинуться и, действительно, сосредоточился только на дыхании. Каждый вдох давался с ужасным трудом. Кислород шел по легким как раскаленный металл, обжигая все на своем пути. Да и грудь болела так, будто по ней проехал “Рафик” или что потяжелее… “Наташа”. Он сделал такой глубокий вдох как мог и поборов себя все-таки открыл глаза. Над ним навис вполне человечный, такой, каким Сеченов его запомнил, Харитон. Рука Захарова, действительно, сжимала его шею, но не душила. Он считал пульс. — Харитон? Я…? - Сеченов вопросительно выдохнул то, на что хватило кислорода. — Нет, не умер, насколько я могу судить. Ты же доверяешь мне как биологу? - он улыбнулся, хмыкнул, и тихо, почти шепотом добавил, -пиздец, - вытирая кровь с ладоней о рукава. Захаров наконец заставил себя отпустить шею Димы, громко выдохнул и еще раз утвердительно повторил: “пиздец”. Он проворчал что-то еще, и перевалился назад, пропадая из поля зрения, практически, обездвиженного Сеченова. Дима почувствовал, как уже по-человечески теплые руки, касаются его живота. Там, где должна была быть рана. Захаров надавил, и Сеченова машинально скорчило, но та боль, которую он себе представил, не последовала. Раны, очевидно, больше не было. — Повезло, пуля прошла навылет… то есть… не очень повезло, наверное, но все обошлось. - он убрал руки, - хотя ты, Дима, мог бы и больше посодействовать собственному спасению, - с саркастическим упреком пробормотал он. Сеченов наконец разобрался с тем, как дышать, и боль начала отступать. Не без труда и тем более не без помощи Харитона он сел, машинально, не задумываясь о болезненных последствиях, поправил челку автоматическим движением руки и попытался осознать происходящее. — Вопросов очень много, - начал он издалека. Харитон с пониманием кивнул, терпеливо дожидаясь того, как Сеченов отдышится и продолжит говорить. — Что случилось? Харитон тихо засмеялся. — Это очень сложный вопрос, Дима, - от этого обращения по спине Сеченова ровным строем прошли мурашки. Слишком давно его не называли так, - с чего начинать? Он попытался ответить, но закашлялся, выплевывая кровь. Харитон тут же совершенно автоматически потянулся к нему, скорее медицинским, движением и, проводя по щеке вытер свежую кровь с его бороды. — Не отвечай - дыши, - Напомнил он и, убрав руку, продолжил, - Нечаев твой, в тебя стрелял… — Это я помню… и тем не менее?... — Я не такой плохой биолог, чтобы дать умереть своему др… коллеге. — Зачем? — Зачем что? - улыбнулся Харитон, - я откуда знаю что у него в голове творится? Там и без меня черти что! — Зачем ты мне помог? - поправил Сеченов и, собравшись с мыслями начал медленно, но верно застегивать мелкие пуговицы рубашки. — В смысле? - он поднял брови и каким бы очевидным не был ответ в его голове, произнести его вслух казалось невозможным, - я не хотел, чтобы П-3 тебя убил, - почему-то говорить то, что он думал, у него совершенно не получалось, - стрелять это скорее его инстинкт самосохранения. — Если я скажу, что я тебя не ненавижу, Харитон, я совру, - жилетку застегивать он не стал и пытаться, все равно его внешний вид уже ничего не способно было исправить. — Я помог… потому что не хотел тебя потерять, - выплюнул он на одном выдохе, так, что слова слились в один поток, - потому что смотреть как умирает мой, как ты раньше говорил, “лучший друг”… невозможно. Я хотел… все изменить. Но не такими средствами! Сеченов не ответил. Глупо смотрел в ответ и вся “судьба мира” и человечества вдруг полностью пропали из его головы. Остались только два человека, сотни взаимных обид и гнетущая пустота вокруг. Он искренне ненавидел Харитона за все, что случилось. За его идиотское “самоубийство” за ложь и ему, и Нечаеву, за бесконечные недомолвки и тайны. Да даже за этот саботаж проекта всей его жизни. И эта ненависть приводила его в беспробудное замешательство. Потому что он был уверен, что Захаров ненавидел его в той же степени. Но от того, как и что говорил Харитон, ненависть болезненно мутировала в какое-то другое, совершенно новое и необъяснимое чувство. — Извини, - выдохнул Харитон напоследок и замолчал, изучая каждый сантиметр лица Димы. Сеченову потребовалось неприлично много времени, чтобы осознать те мысли, которые роем жужжали в голове. Минута тишины. Две. Три. Одиночество. Ненависть превратилась в одиночество. Страшное и всепоглощающее “прекрасное далеко”. Он и не помнил когда делал это в последний раз, но вдруг заставил себя плюнуть и на гордость и на эгоизм. Просто перевалился вперед и, все еще дрожащими руками, обнял плечи Захарова. Харитон без промедления ответил взаимностью, прижимая его в разы крепче, чем это делал Сеченов. — Мне правда, очень жаль! Дима, не в силах сдержаться, сжал рубашку за его спиной в кулаки и никак не мог заставить себя отпустить. Было страшно. Страшно, что он все-таки умер и Харитон ему кажется… или что Захаров вот-вот рассыпется и опять пропадет… или… — Ты воткнешь мне нож в спину? - тихо проговорил он почти утвердительно. Будто боясь, что Захаров вообще ответит, - “поглотишь” как Молотова и Штока? — Нет, - совершенно четкий и непоколебимый ответ, который хотелось услышать еще и еще, - Я скучал, - вдруг совсем невзначай проговорил он, будто добивая этим Сеченова. — Я тоже. Сеченов глубоко вдохнул, медленно выдохнул и все-таки заставил себя выпутаться из рук Харитона. — Как ты?.. — Опережая твой вопрос, дышу, - язвительно улыбнулся Дима и попытался встать на ноги. Захаров поднялся первым и вопросительно протянул ему руку. Они оба видели в этом какой-то неясный символизм, такой, который теряет весь свой смысл, если его озвучить. И Дима без размышлений вложил ладонь и позволил Харитону помочь ему встать. Голова ужасно кружилась, да и ноги были совсем ватные - подгибались после каждого неуверенного шага, но Харитон позволил опереться о его плечо и помог дойти до стола. Дима сел прямо на столешницу, от чего отполированный массив махагони отозвался недовольным скрипом. Харитон последовал его примеру, точно так же сел рядом, но на “расстоянии вытянутой руки”. Очень не хотелось лишний раз давать Сеченову повод для тревоги. — Ты же все равно… хочешь альфа-коннектор? - начал он очень спокойно и пусто, не поворачивая головы. Строя из себя “начальника”, которым в диалогах с Захаровым никогда себя не ощущал. — Если я скажу “да”, ты отдашь? - Захаров растянул улыбку, но Дима все еще был мертвенно серьезным. — Если я скажу “нет”, ты убьешь меня? — Нет, - Харитону очень хотелось продолжить в шутливом тоне, но деловая серьезность Сеченова пререзала все на то попытки, - это решаемый вопрос. — Зачем он тебе? Хочешь “Коллектив”? — Хочу, чтобы его не было. Сеченов вскинул брови и наконец, подгибая одну ногу, повернулся всем телом и перевел взгляд на Захара. — Это - дело всей моей жизни. — Не правда, - Захаров тоже развернулся, — “Атомное сердце” - начало войны, Дим. Кровавой и страшной. Ты не возьмешь такую ответственность на себя… она тебя раздавит. — Войны не будет! - он едва сдержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу, - все просчитано. Мы обойдемся без жертв! — Сними уже эти розовые очки… Революции никогда не проходят бескровно! Не мне тебе об этом напоминать… Нельзя получить весь мир и ничем за это не заплатить… Никем. — И что ты предлагаешь? — Эволюцию. Сеченов посмотрел на него как на придворного шута. — Мир нужно менять постепенно… Иначе он рушится. — А Коллектив? — Я пытаюсь сказать, что “Атомное сердце” ни при каких условиях не должно быть запущено. — А альфа-коннектор? Зачем тогда его уничтожать? — Потому что это “пьянящая власть”. Дима, я слишком давно тебя знаю, чтобы не понять, что ты не сможешь себя сдержать. — Я не могу пойти на это, - даже думать об уничтожении такого важного проекта было, действительно, подобно смерти, - вообще-то у меня есть идея, которая может тебе понравиться… - когда в голову Димы приходили поистине гениальные вещи, все в нем вдруг менялось. И Харитон, прослеживая как его зрачки начинали радостно дергаться, а уголки губ непроизвольно подниматься, сам начинал чуть улыбаться, - … что если их будет два? — В каком смысле? — Без управления любой коллектив превращается в толпу. Обществу нужен кто-то “сверху”, чтобы продолжать существовать. — Что если “кого-то сверху” будет двое? Это ты хочешь сказать? — Именно это… ты бы согласился… если бы я предлагал? — Да, - не задумываясь ответил Харитон, уже нескрываемо широко улыбаясь, - колечки сделаешь? — Нет! - Сеченов тоже рассмеялся, - …что-нибудь придумаю…- он отвел взгляд и устремил его прямо и никуда одновременно, - порохом пахнет… - под нос шепнул Дима совсем отрешенно и устало, прикидывая как долго придется избавляться от последствий “приключения” П-3. — Это от тебя, - без промедления хмыкнул Захаров в ответ. Кабинет и вправду выглядел как поле после затяжного боя. Отполированный, до этого блестящий чистотой пол теперь был ровно накрыт слоем пепла, пыли и известки с потолка. Дима никогда не задумывался, что у крови тоже есть запах, но теперь, вопреки издевкам Харитона от него и вправду пахло, но не порохом, а именно ей. Стол, Близняшки, все было расчерчено его кровавыми отпечатками, одежда насквозь пропитана постепенно засыхающими багровыми пятнами. По идеально-прозрачному стеклу окон шли бесконечные царапины пуль. Сеченов совершенно напугано поднял голову, окидывая взглядом сначала один самолет, потом на второй. — Да все с ними нормально. Они неубиваемые, ты же проектировал, - Харитон хитро улыбнулся, следуя за строгим взглядом Димы, постепенно осматривающим каждую деталь от хвоста до крыльев. — А П-3? — С ним тем более, он отоспится и будет как новенький. Сеченов глубоко вздохнул, заставил себя спрыгнуть со стола и тут же чуть не “нырнул” лицом вперед. Ноги подогнулись и если бы Захаров не успел схватить его руку, упал бы совсем не мягко. — С ума сошел?! - Харитон не смог сдержать злости. — Запуск… послезавтра, - выдохнул Дима, вырвал у Захарова руку и, опираясь на стол, медленно пошел по его периметру к широкому троно-образному креслу, - надо работать. — С ума сошел. - утвердительно выдохнул Харитон, лишь из непоколебимой гордости не позволяющий себе подняться и помочь, - ты хоть представляешь сколько крови потерял? — Нет, - нагло хмыкнул Сеченов, - кто же в этом виноват? — Непрем не восстановит эритроциты, - выдохнул Захаров, понимая, что сейчас толку от этих нравоучений ровно столько же, сколько от гребли вилами, - он генерирует тромбоциты. Крови не чем переносить кислород. Да и объем… давление… это не панацея от всего, ты скорее убьешь себя, чем придумаешь что-то толковое. — Мне некогда “восстанавливать эритроциты”, - проворчал Дима и грузно рухнул на кресло, опираясь локтями на стол, - нужно… все… переделать! - и от этой фразы все внутри отозвалось сумасшедшим всплеском боли, - опять… за два дня. — Дима… - Захаров сам не понял сыграл ли в нем многолетний опыт работы “умным помощником” или что-то намного глубже, но он вдруг совершенно четко услышал этот траур в голосе Сеченова, - Я помогу. Сеченов хрипло рассмеялся. Он так давно потерял доверие к людям… да и к самому себе, что теперь перспектива разделения труда, тем более с кем-то вроде Харитона, казалась ему глупой шуткой. Привыкнуть жить в одиночестве тяжело, но еще труднее от этой привычки избавиться. Он взял альфа-коннектор с края стола, сжал его в руке и молча поднял взгляд, дожидаясь продолжения речи Захарова. — Я могу что-то придумать…. Теперь Харитон забрался на стол с ногами, рывком поворачиваясь лицом к Диме. Так привычно, будто время и не прошло. Будто все бозоны Хиггса во вселенной склеились в такую ее версию, где ничего до и не происходило. И разговоры в маленьком, но уютном кабинете начавшиеся когда-то “тогда” так и не закончились, оставляя за собой след медленно остывающих воспоминаний. И нет ни разрухи в этом - большом, ни разломанных на части Балерин ни грязной рубашки и следов окровавленных ладоней. И чем сильнее Сеченов пытался вернуться в реальность тем больнее от этого становилось. — Позволишь? - Захаров потянулся к руке Димы с коннектором, но от этого жеста Сеченов заметно сжался. Точнее… заметно только Харитону. Замечать такие детали в непоколебимом выражении лица и непременно сдержанном поведении было под силу не многим… может - ему одному. — Раньше ты мне доверял… - грустно вздохнул Захаров и убрал руку. — Раньше все было проще… - Дима сжал коннектор так сильно, что маленькая иголка телескопической “антенны” больно воткнулась в ладонь. — И кабинет был маленький, уютный, возле столовой, - язвительно хмыкнул Харитон, - не то, что сейчас… Дима, я обещаю…. клянусь, что не сделаю ничего плохого. Сеченов никак не мог заставить себя пойти на этот шаг. Как если бы разжать вдруг окаменевшую ладонь и протянуть руку было выше всяких его сил. Он сделал глубокий вдох, выдох и все-таки поднял руку, позволяя Харитону забрать маленькую, но самую дорогую для него разработку. Он следил за каждым движением Захарова, понимая, что если что-то страшное взбредет тому в голову, он уже ничего не сможет сделать. И от этого осознания он был в ужасе. Хотя Харитон только вертел коннектор в руках, любопытно рассматривая его со всех сторон и лишь изредка поглядывая на Диму. — Он из золота что-ли? — Золото - это пошло, — Дима натянуто улыбнулся. — И эгоистично. На тебя вполне похоже, - хмыкнул Харитон и Сеченов, не сумев себя перебороть, картинно скрестил руки на груди. Харитон в свою очередь, поднял взгляд и посмотрел в глаза Сеченова. Пустые и совсем не блестящие - не такие какими он их помнил. И от этого сердце замирало и хотелось прижать его дрожащие плечи к себе - помочь хоть как-то… как он мог и привык делать… Раньше. Он отложил коннектор на стол и Дима тут же забрал его, пряча в карман болтающейся жилетки. — Ты изменился… Нельзя столько работать, это тебя сломает, - выдохнул Харитон и сжал свои руки в замок. — Меня сломала смерть моего лучшего друга, - непоколебимо проговорил Сеченов явно не имея никакого желания продолжать этот диалог. — Мне жаль… Захаров тихо вздохнул и решил не продолжать. Вместо этого он наконец медленно разжал руки и продемонстрировал Сеченову… еще один коннектор. Точно такой же, только без золотого отлива - чистого черного цвета. Дима машинально открыл рот, но понять что он хочет сказать оказалось непосильно трудной задачей. — Как? —” Магия полимера”, - улыбнулся Захаров. Смотреть на искренне удивленного Диму было неописуемо приятно, - ты не думай, это просто болванка, код написать придется тебе. Сеченов явно держался, чтобы не ущипнуть себя за плечо. Вдруг появилось совершенно четкое чувство, что он все-таки остался в каком-то бесконечном приходе умирающего мозга, пока его тело с простреленным животом валяется на ледяном полу кабинета. Единственным, что опровергало эту сумасшедшую гипотезу, была слабая остаточная боль того, как непрем заращивал дыры в органах где-то внутри. — “Любая достаточно развитая технология неотличима от магии” - рассмеялся Харитон, - не твоя ли фраза, Волшебник. Захаров протянул коннектор Диме и тот очень осторожно, будто боясь, сломать одним прикосновением, забрал его себе. Руки Сеченова были ледяные - неудивительно, что он продолжал подрагивать, потеряв столько крови согреться явно было не просто. — Мне кажется из нас двоих “Волшебник” теперь ты, Дровосек, - Дима тоже заулыбался и Харитон едва сдерживался чтобы наконец не наброситься на него и не обнять. Крепко и надолго. Не из приличия и “дружеского этикета”, а чтобы показать, что он вернулся и на него можно положиться. Нет. Он и так прождал слишком долго. А сколько ждал этого Дима и словом описать было невозможно. Захаров спрыгнул со стола, оказываясь всего в паре сантиметров от Сеченова, наклонился и крепко прижал его к себе. Дима этого совсем не ожидал - не сразу ответил взаимностью, положил коннектор на стол за его спиной и тоже сжал руки. Он сдерживал слезы с огромным трудом. Весь мир, который он выстроил за последние годы - высокие кирпичные стены, отгораживающие от всего человечества медленно рушились, разбивая каждый осколок в порошок. — Ты слишком много от себя требуешь. Не нужно быть таким сильным, - шепнул Харитон ему на ухо и Сеченов глупо уткнулся носом в его плечо, - Я с тобой. Все получится, только тебе нужно отдохнуть. Мир подождет одну ночь, слышишь? Ты весь бледный как смерть, нужно поесть… поспать. — Я знаю, - выдохнул Дима и сжал руки еще сильнее, - останься еще… на чуть-чуть. — Я тебя не брошу, - повторил Харитон совершенно уверенно, - ты больше не один, Дима. Мы вместе со всем справимся. — И с Коллективом? — С ним в первую очередь, - Захаров тихо рассмеялся и Дима вдруг поймал себя на том, что впервые за столько лет улыбается искренне. Наука требует жертв. У всякой цены есть рамки, но не у всяких рамок есть границы. Биология… эволюция всегда одерживает верх над революцией. Меняется строй, политика, государство, меняется мышление и верование, но человек всегда остается человеком. “Магия” не спасает “волшебника”, когда сталкивается с чем-то больше и ее, и чародея, и самого его существа. Но не в каждой истории должен быть победитель и проигравший - прогресс вершится не так. Каким страшным не казался бы мир вокруг иногда платить и вовсе не приходится. Иногда, очень редко, когда Одиночество плюет на человечество вселенная дает шанс. Один из многих или единственный, первый или последний, но шанс всегда есть. Шанс на светлое будущее, в котором “И на Марсе будут яблони цвести”.