Доппельгангер

Небо было украшено темным вечером, почти ночью, за открытым окном совсем редко проезжают машины, освещая полосами потолок от фар. Видно их благодаря мраку в комнате, в которой слышен лишь включённый освежитель воздуха и гудки, исходящие из телефонной трубки. Хотя и было прохладно, кутаться в тёплую одежду было куда уютнее, поэтому парень сидел в серой толстовке, натянув на себя капюшон. Трубку наконец подняли и послышался хрипловатый радостный голос: — Юнги-хён! — и какое-то шорканье на фоне. — Как ты? После этого на экране появился Хосок, пытавшийся нормально поставить камеру, но которая всё падала и падала о ровную поверхность стола. Пока искал вещь в качестве подставки, Юнги томно поздоровался с ним, скрестив руки у груди и оперевшись на спинку стула. — Здравствуй, Хосок, — губы раскрасневшиеся оттого, что Юнги кусает их. — Включи камеру, — надул губы Хосок, всё-таки поставив позади телефона кружку с чаем. Да, остынет, но зато не напрасно. Юнги мялся, думал между выбором «да» и «нет». Хочется поговорить на очень серьёзную тему, сказать взглядом половину предложений и в целом дать понять, с кем тот говорит. Юнги включает камеру — надеется, лишь бы щеки его не вспыхнули розоватой краской. — Я хочу сразу сказать, что разговор серьёзный, — и тяжело беззвучно выдыхает, на какое-то время прикрывая веки. Поза у него закрыта, он не хочет говорить. — Почему ты… напал на… — и щёлкает пальцами, словно пытается что-то вспомнить. — Эшли. Почему ты напал с ножом на Эшли? Хосок сразу перестал улыбаться как только Юнги произнёс «почему ты напал на». Он выглядел озадаченным, не понимающим, что вообще за тупой вопрос задали ему только что. — Ты о чем? — брови нахмурены, а Юнги уже начал жалеть, что вообще спросил. — Вчера на вечеринке, ты помнишь? — в ответ молчание, поэтому решает уточнить, при этом кусая губу. — Помнишь, что ходил на вечеринку? — Я ходил на вечеринку, хён, и я это прекрасно помню, — Хосок с недоумением смотрит, заставляя Юнги мечтать помереть. Он не должен говорить это, ведь Хосок не виноват. — Вместе с тобой. Но что ты имел ввиду под словами «напал»? Юнги замирает на пару секунд, затем подвигается ближе и смотрит прямо в камеру. — С ножом. Она сидела рядом со мной, ты подошёл с ножом и ударил ее в живот, — голос спокойный, в отличии от того, что происходит внутри. — Ты это сделал намеренно. Хосок смотрел в камеру нечитаемым взглядом. — Я не смог бы ударить девушку, тем более ножом. — Хосок бы не смог, — исправляет Юнги, не отрывая своих глаз от экрана.

***

Громкая музыка спустя долгое время казалась не веселой, а давящей на уши. Пьяные тела дёргались под биты, кто-то пытался танцевать, кого-то давно вырубило на полу. Все это было муторно, от одной картины хотелось выйти на задний дворик и выблевать дерьмо, что лилось в горло за весь вечер. Юнги умеет пить, но душное помещение создавало негативную реакцию. В центре он заметил танцующего Хосока: хотя это и был рандомный набор движений, но будучи даже в пьяном состоянии, танцевал он отменно. Юнги смотрел на него и на автомате пил из пластикового стаканчика пиво, только когда опомнился, отдёрнул руку и от греха подальше поставил стакан подальше. Он долго ждал этого момента. Долго, долго и долго. Юнги пробрался сквозь толпы людей на танцполе и осторожно обхватил Хосока за запястье. Он перевёл своё внимание на него, а Юнги жестами показал «давай отойдём». Чон кивнул, расплываясь в блаженной улыбке, словно ему было очень комфортно рядом с ним. На стенах висело куча декораций и мишуры, в самом центре огромного зала стояла гигантская елка с сотнями шариков и на самом верху с золотой сияющей звездочкой. Спустя несколько попыток, парни нашли свободную комнату на втором этаже и закрыли за собой дверь на замок, дабы никто не выбесил (Юнги) своим лишним присутствием. Здесь окно приоткрыто, оттого было и немного прохладно. В самом то разгаре зимы? Парни присели на диван, Хосок обнял свои коленки, Юнги сидел в позе ногами бабочкой, руками уперевшись назад. — Я тебе такую глупость скажу, — выдыхает Юнги, в очередной раз кусая губы и чуть ли не заставляя их начать кровоточить. — Ты мне… — Слова тяжело даются, но после этого на душе точно станет легче. — …Нравишься. Хосок с расслабленного состояния перешел к слегка бодрому. Постепенно, но этого не сложно было не заметить. — Ох, вот как? — одним уголком губ ухмылялся Хосок, что выглядело, скорее, как оскал. — Ты мне так нравишься, блять, я так давно люблю тебя, ты не представляешь, — он не хочет с утра жалеть о своих словах, ведь сейчас он говорит чересчур искренне. — Для меня идеальнее людей нет, да, это идеализирование, но что я поделаю, раз ты для меня такой? Я хочу всего-лишь… Всего-то дотронуться до тебя, Хосок. Можно? Хосок пружинкой оттолкнулся от своего места и на коленях подполз ближе, прижимаясь к раскалённым, истерзанным, пухлым губам, растравляя руки по бокам от бёдер Юнги. Поцелуй не был невинный, с самого начала грубоватость и настойчивость сверкала в нем, разный вкус алкоголя смешивался и создавал контраст. Голова, кажись, полностью опустела, и ни одна мысль не была жива в черепной коробке. Под сильным напором, Юнги пришлось прижаться спиной к стенке кровати. Они всё ещё не отрывались друг от друга, Хосок сел на него сверху и мертвой хваткой вцепился за воротник куртки, наспех стягивая молнию. Слов не нужно, сердце Юнги пылало пожаром, но он искренне не понимал почему с него стягивают одежду: алкоголь повлиял, усталость или же настроение? Хосок никогда не был грубым, скорее осторожным и нежным в своих действиях. Куртка отлетела в сторону, на время разорвав поцелуй и дав нормально вздохнуть, по светлой коже сразу промчал зимний холод. — Твоя кровь очень сладкая, — Хосок был в паре сантиметров от чужого лица, а взгляд был залит в воображении красным металлом — жестокий, словно это совсем не тот, с кем Юнги сидел пару секунд назад. — А ты вампир или просто ценитель? — усмехается и откидывает голову к стене Юнги, слегка показывая свои зубки. — Я тот, кто сотрёт эту блядскую усмешку с твоего лица. Хосок заполз холодными руками под футболку, оставляя невидимые отпечатки от подушечек пальцев. Юнги от неожиданности вздохнул, но он все ещё был в себе, потому его зацепила одна деталь. Когда выводил его с танцпола, рука Хосока была тёплой, даже немного горячей. Сейчас же, не прошло и двадцати минут, как его ладони настолько ледяные, будто мертвеца. От брюнета несло выпивкой, зубами он цеплялся за шею Юнги, оставляя еле заметные следы. Дыхание окончательно сбилось, чаша чувств была переполнена и, кажись, с брызгами выливалась, хотя и была нескончаемой. Чон делал все ловко, шустро, грубо, будто он очень-очень давно голоден по тактильным касаниям. Изящные руки опустились к ремню, спешно стараясь расстегнуть его. На этом моменте Юнги, хоть и захлёбывался в удовольствии, испугался. — Хосок, подожди, зачем? — бледными руками он обхватил запястья, на лице выделялся страх. — Нет, я не думаю, что я готов… — Молчи, принцесса. Это неожиданно. Максимально неожиданно. Чтоб он приказал кому-то «замолчать», так ещё и назвав каким-то сладким прозвищем — было само по себе странно. Дело не в алкоголе. Совсем не в его количестве. Юнги поджал губы, когда холодная ладонь со звуком расстегнула молнию на штанах и нырнула под белье. Хосок улыбнулся шире, хотя его улыбки и не было видно, зато она чувствовалась на коже через укусы. Ладошки Юнги легли на плечи, крепко сжимая ткань худи. Старший тяжело дышал, сдерживая скулёж и более неприличные звуки. Сердце билось, словно боровшийся за жизнь тигр в клетке. Вот же он, Хосок перед ним: оглаживает его в чувствительных зонах и заставляет дрожать в руках, сдерживая стоны, так почему ощущение, словно это чужой человек? Занозой вцепилось это чувство куда-то в грудь и никак не вытаскивалось. — Я сказал тебе молчать, — хрипел Хосок, вновь подняв свой взгляд исподлобья на вспыхнувшего Юнги. — Но это не значит, что ты можешь сдерживать стоны. Старший был так смущён, щеки его залиты румянцем, волосы растрепанны, взор помутнён, приоткрытые губы влажные, вишневые. Легонько толкнул его в плечо, якобы спрашивая: «ну что ты говоришь? Не смущай меня ещё больше». И тут же издал первый тихий неожиданный стон. Голос Юнги осип, брови домиком, а веки стали столь тяжелыми, что пришлось их закрыть, всё из-за большого пальца, коснувшегося головки. Хосок резко замер, а комната была наполнена тяжелыми вдохами-выдохами. По коже мурашки, ни то от чувств, ни то от холода, веющего из открытого окна, за которым зима. Юнги сцепил руки на его шее, приближаясь ко лбу, чтобы прижаться тёплыми губами, тем самым требуя продолжения. Младший плавно, словно гремучей змеей пополз выше, гладя живот, затем торс, грудь, шею, одним движением сняв с Юнги футболку, что единственная защищала его верх. Хосок отодвинулся назад, за бедра притянув к себе Юнги и снимая мешающую одежду. — Холодно, — все-таки сказал Мин, жмурясь и стараясь прикрыться руками, дабы хоть как-то согреться. Но на это реакции не следовало, словно это была просто констатация факта, а не просьба закрыть окно или хотя бы дать обратно куртку. Хосок стал расстегивать ремень, Юнги же вообще ничего не предпринимал, лежал живой куклой. — Ты меня слышишь? Мне холодно. — Блять, Юнги, заткнись нахуй, или тебе соорудить кляп из твоей же футболки? — от такого голоса сердце сжаться готово. Что с ним случилось? — Почему я не могу ра… — и его заткнули, только не кляпом, а кусачим поцелуем, в котором слово и потонуло. Губы Юнги приятно болели, кровоточили. Ладони переместил Хосоку на грудь, пытаясь оттолкнуть и договорить начатое, но его ни в какую не слушали, лишь крепче прижимаясь телом. Когда брюнет отстранился, Юнги договорил наконец своё «разговаривать», как тут же ему влепили пощёчину. Не сильную, но ощутимую. Теперь Юнги точно уверен: либо у Хосока раздвоение личности, либо это вовсе не Хосок. Его ноги чуть подняли вверх, чтобы стянуть мешающую оставшуюся одежду. Юнги дрожал от холода, стучал зубами и прижимался ближе к "Хосоку", чтобы хоть как-то получить это тепло. Тот наконец расстегнул свои штаны и опустил до середины бедра, не желая раздеваться полностью, вернулся к Юнги, чтоб повернуть его на живот а самому наклониться к тумбочке, в котором лежала баночка сказки. Член Хосока скользил меж половинок, грудь упиралась в спину, на что парень снизу тяжело дышал и мотал головой, следя за действиями брюнета. Хосок нащупал в открытом ящичке смазку (комната эта хорошо знакома ему, потому и знает, где что лежит) и стал растирать субстанцию меж пальцев, не жалея ее количества. Юнги почувствовал что-то твёрдое у своего входа: Хосок вёл своими длинными пальцами меж колечка, словно в предупреждающем жесте. Один плавно-плавно проник внутрь, старший вжался щекой в подушку и легонько нахмурил брови. Палец оглаживал стенки внутри, проникая глубже. Когда в ход пошёл второй, Юнги вздохнул, задерживая на две секунды дыхание, а затем резко и умилительно чихая в ладонь. Видимо действительно стоит закрыть окно. Второй палец проникает так же легко, но ощущается гораздо чувствительнее. Чон восхищено выдыхает, издает еле слышный смешок и прижимает губы меж лопаток Юнги, оставляя теплый невидимый след от поцелуя. Хосок гладит стенки парня внутри, нежно, но уверенно лаская, пока тот кусает себя за губу и все равно молчит: только тяжело дышит. Когда пошёл третий палец, который прошёл чуть труднее, но так же плавно, Юнги вздохнул хриплым голосом, напрягая тело и сжимая подушку в своих тисках. Это словно игра: Хосок пытается выдавить хоть звук из парня, а задача Юнги не подчинятся этому. С третьим пальцем, конечно, Мин проигрывает… Как только "победитель" убедился, что Юнги готов, вытащил пальцы и, обмочив член в смазке, вставил головку ко входу. Юнги замычал, напрягаясь ещё больше и подаваясь вперёд, будто пытаясь улизнуть от него, но его притягивают ближе за бёдра, оглаживая бледную кожу в успокаивающем жесте. Это действительно приятно: чувствовать сильные, хоть и прохладные руки на своей раскалённой бледной коже. Член внутри был на половине, а ощущения были приятными. Возбуждение, которому помог и выпитый алкоголь, выходило за рамки. Хосок тяжело и низко выдыхал в унисон с тихими стонами Юнги, тонущими в подушке. Толчки плавные, не такие грубые, но и не то, что бы нежные, зато ясно дающие понять: в меру ахуенные. Юнги смог расслабится и отдаться ощущениям, Хосок грубо сжимал волосы парня, только сильнее прижимая его к подушке и заставляя прогибаться. И, блять, как будет хуево, если кто-нибудь сейчас сюда войдёт: дверь не заперта, а людей в доме полным полно. Да, половина, скорее, в отрубе, но риск все ещё остаётся. В животе приятно узел затягивался, предупреждая о скорой разрядке. Три глубоких толчка и, совсем нехотя, Хосок кончил на спину Юнги — хотелось бы внутрь. Тот повторил то же самое спустя пары толчков в ладонь. Чувства приятны, вот только Юнги не даёт покоя ощущение, что с Хосоком что-то не то.

***

Снова. Давящее гремучей змеей молчание. Хосок опустил взгляд, на губах его стала расцветать улыбка. И, о, эта улыбка совершенно не предвещает ничего хорошего. — И как давно ты догадался? — голос, кажись, стал немного ниже, отчего у Юнги табуном по коже побежали мурашки. — На Рождественской вечеринке. — Оу, — Хосок вздернул головой и придвинулся ближе. — Это когда мы переспали? — Ты воспользовался тем, что я признался ему в своих чувствах, — Юнги был обижен. К его чувствам пренебрежительно отнеслись, словно втоптали их в грязь… а тот, кому были адресованы эти слова, даже не слышал их. — Ты совсем не интересен Хосоку, — этот смех вызывает приятные чувства внутри Юнги, но сейчас, когда все встало на свои места, он вызывал только страх. — А вот мне — очень даже. Мин поджал губы. — И что тебе нужно? — Мне нужен ты, Юнги-хён. — Верни мне Хосока. Я разговаривал с ним, я звонил ему и я признался в чувствах ему. Но никак не тебе. — Ты. Не. Нужен. Ему, — оставляя паузы между словами произносил парень, сохраняя мягкий тон, словно его забавляла ситуация. — Как и ты не нужен мне. — Но я живу в нем, я тоже часть его. Блять, блять… Чувство, словно Юнги загнали в тупик, в длинный-длинный лабиринт. — Уйди, прошу, — шепчет старший, опустив голову вниз, чтоб не видно было слез, а чёрные волосы помогали прикрыть глаза. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты делаешь из Хосока монстра? Что было бы, если люди узнали, что это он ударил девушку ножом? Тебе повезло, что она не помнит, кто был виновником всего этого. — Я могу больше в жизни никогда не появляться, но есть условие, — и это выделенное «условие» не предвещало ничего хорошего. — Мне нужно твоё тело, Юнги. — Грохнуть меня решил? — Ты прекрасно знаешь, про что именно я говорю. Ты был отзывчивым в ту рождественскую ночь, не уж то думал, что Хосок захочет тебя? — Ты — настоящий монстр. Я не знаю твоего имени, но так тебя проклинаю, — Юнги поднял голову, обнажив свои стекающие ручьём слёзы. Голос уже подрагивал, а это только умилило монстра. — Ты согласен? Я обещаю, что замолчу навсегда и больше никогда не проявлю себя. Вот только готов ли Хосок быть с тобой даже не зная, через что тебе пришлось пройти? — Мне не столь важно будет ли он со мной, важнее то, что он будет свободен и ты не посмеешь осквернять его чистую душу, — глаза в глаза, оба смотрели прожигающим взглядом. — Мне нравится то, что ради него ты готов жертвовать собой. Я на этот раз не буду нежным с тобой, хён. Юнги сбросил трубку. Хосок, может и освободиться, но зато Юнги будет закован цепями своих страхов. Эта тварь смогла одержать победу своими манипуляциями, а Мин просто втоптал гордость в грязь. Но какое имеет значение, если это ради безопасности его объекта неровного дыхания? Сейчас куда важнее безопасность — вовсе не чувство собственного достоинства.