Вера

      За окном – почти непроницаемая темнота, разгоняемая разве что светом уличного, бледного фонаря, который выхватывает из загребущих лап тени кусок пожухлой, осенней травы и пару метров старой, асфальтовой дорожки; и не видно ни звезд, ни луны. В комнате – тоже темнота, с той лишь разницей, что вместо фонаря – бездушного, слабого, не-нарнийского – здесь дрожит огонек на толстой, почти прогоревшей свечке.       Люси, забравшись с ногами в кресло и укутавшись в плед, пытается читать – щурится, почти касаясь носом страниц, кажется, учебника истории. Эдмунд помнит, что она и раньше так делала, еще в Нарнии: устраивалась напротив него или садилась рядом, зажигала все свечи, что находились в комнате, и упорно делала вид, что увлечена очередной книгой, а не разглядыванием интерьера, или его отросших волос, или загорелого лица, или свежего шрама, который не могла скрыть одежда. Он сам привозил ей легенды или истории из Орландии или Тельмара, но, похоже, никогда не умел выбирать хоть что-то немного интересное; ему казалось, что Люси так и не прочитала ни одной его книги до конца; даже больше – наверняка она не дошла и до середины.       Но сейчас Люси действительно читает: завтра важная контрольная, и ей нужно готовиться. Эдмунд думает, что они просто поменялись местами: он отрывается от окна и рассматривает ее, пожалуй, даже чересчур пристально. Люси уже семнадцать: темные волосы заплетены в косу, на носу – россыпь бледных веснушек, а с лица уже сошла детская припухлость. Хотя, если быть честным, он помнит ее и совсем взрослой, но воспоминания недолговечны, и время понемногу подтачивает их яркость, их правдивость, и лицо собственной сестры в двадцать три видится призраком, миражом.       Она тихо фыркает, отрываясь от книги:       – Эд, ты меня отвлекаешь, – и сильнее кутается в плед.       – Но я же молчу, – замечает Эдмунд недоуменно.       «И не двигаюсь. Вообще ничего не делаю», – мог бы добавить он, но в этом нет надобности.       – Ты смотришь, – бурчит Люси, пряча улыбку в вездесущих тенях. – Перестань.       Для нее все проще: она верит, привыкла верить. Ей не нужны никакие доказательства, хватает лишь собственных ощущений, собственных воспоминаний. Собственной надежды. Эдмунд же ищет любое подтверждение: шепот древесных дриад в парках, который остальные просто-напросто не замечают; мелодию нарнийской колыбельной, сыгранную каким-то бездомным на флейте на улице; тень огромного льва на стене обычного городского здания, – и никогда не находит.       Ведь для Эдмунда Нарния – это Люси, с ее солнечными улыбками, веснушками на носу и плечах, посиделками перед свечами с книгами и короткими разговорами, бессмысленными и полными смысла одновременно. Она знает, что они вернутся, и Эдмунд верит ей, потому что его сестра – самое лучшее подтверждение из всех. От нее пахнет свечным воском и нарнийским солнцем. Изредка Люси поет – тонко и звонко, и иногда он слышит что-то знакомое в ее песнях, что-то настолько родное, что начинает до боли щемить в груди.       – Эд, я же попросила, – снова бурчит она. – Я ничего не могу запомнить. Совсем.       – Я уже не смотрю, Лу, – откликается Эдмунд.       И знает, что лжет. Темнота за окном, пляшущий на фитильке свечи огонек – всё, что его окружает, не может сравниться с Люси. Даже сейчас, усталая, чуть нервная, замерзшая, она будто светится изнутри.       Кажется, вечность они смотрят друг другу в глаза – почти детское соперничество, кто первый отведет взгляд, – а потом Эдмунд встает и сгребает ее в охапку, чтобы согреть, а Люси смеется.       Правда в том, что они, может быть, никогда не вернутся в Нарнию, потому что безбожно, слишком сильно выросли. Но Нарния навсегда останется в них самих: первым взмахом меча – в Питере, стрелой, поразившей цель, – в Сьюзен, милосердием и преданностью, выросшими из боли и предательства, – в Эдмунде, непоколебимой, стальной верой – в Люси.       И вот в это он верит сам.       Отчаянно и неудержимо.