Порочные

. . . 1989 год. Оттава. — Здравствуйте! В эфире “Радио Канада”, с вами на ближайший час Грейс Миллер, — женщина в строгом красном костюме выпрямила спину и продолжила: — И сегодня в вечерней спецпрограмме “30 лет заблуждения, или сироты Дюплесси”. Что скрывало от нас государство? Такими уж благими были намерения премьер-министра Квебека? Со мной в студии жертвы жесткой политики консерватизма, чьи имена не будут озвучены по личным обстоятельствам. Грейс перевела взгляд с листка на трех гостей, сидящих напротив. В их бегающих по помещению глазах читалась смесь из страха, волнения и беспокойного ожидания чего-то, потные от напряжения ладони потирали о ткань штанов. —Для начала хотелось бы высказать безмерную благодарность за то, что присутствуете здесь и сейчас, что нашли в себе силы рассказать обо всех ужасах, происходивших с вами. Для нас это очень ценно. — ведущая прикрыла глаза, делая легкий поклон. —Д-да... З-здравствуйте, — седовласый мужчина лет пятидесяти посередине с подрагивающими руками первым пошел на контакт. — С-спасибо, что согласились нас выс-выслушать. —Что ж давайте начнем, если никто не против. — мягкая улыбка коснулась губ Грейс. — За дверью стоит медперсонал, на случай, если вам станет плохо. Еще раз спасибо, что пришли. Итак, прежде всего... Пожилой мужчина посередине сделал несколько глотков воды и сильнее поджал губы, а его впалые глаза немного прижмурились, погружая сознание в воспоминания... . . . 1945 год. Окраина провинции Квебек. Небольшой сад, находящийся в соседстве с просторным зеленым лугом. Стоял знойный летний день. Виднелись, редкие для той поры, замысловатые клочья облаков: они отдаленно напоминали форму какого-то животного, медленно передвигаясь по бескрайнему небесному полотну. — Змея, — коротко сказал мальчик в коричневой рубашке с разноцветными заплатками, устремляя взор ввысь и держа ведро наполненное наполовину спелыми яблоками. — Чего?.. — компаньон повыше непонимающими глазами посмотрел на неожиданно вылезшего из кустов, казалось, для него такое явление не впервой, но все же немного удивился выводу, после чего смерил взглядом отряхивающегося от листьев мальчишку и резко воскликнул: — Опять?! Ну, Лука, какого черта!? Мое терпение тоже имеет предел! — Что... — уже недоумевал Лука, но не успел он продолжить, как его схватили за руку и поставили перед собой, прямо лицом к солнцу. — Ааа, мои глаза! Слишком ярко! — Стой тихо, дай оглядеть рану, — строго наказал ”старший братец”, как его часто называл сам Лука и другие местные дети, при этом несильно придерживая за плечи: на левой стороне из-под маленького свисающего куска ткани была заметна ранка, неглубокая, но все же могла передаться зараза, как его учила бабушка. — Нужно промыть и обработать, а в идеале и найти новую заплатку... Опять маму заставишь беспокоиться, чертов мальчишка. —Ты... Повисло недолгое молчание, разбавленное коротким криком кукушки где-то издали и давящим стрекотом саранчи. — Лиам, знаешь что? — М? — старший после недолгих раздумий перехватил ведро и посмотрел в глаза семилетке с таким же укором. — Все-таки не зря ты посещал кружок по шитью сестры Марии, похвально! — заулыбался Лука, похлопывая по плечу. — Ах ты!.. — Лиам почувствовал как задыхается от такой несправедливости по отношению к своей доброте, но было уже поздно — собеседник тут же сорвался с места, громко смеясь. — А ты догони! Бе-бе-бе-бе-бе! — Ты у меня еще пожалеешь! — поудобнее взяв ведро в другую руку, Лиам побежал вслед, улыбнувшись. Лука выбежал, на удивление, людную улицу— середина недели, еще и час дня— и свернул в продуктовый магазин. Колокольчик над головой негромкой зазвучал. “ Кажется он отстал... Нужно отдышаться и потом аккуратно выйти, думаю, в сторону его дома, чтобы он подбегает, а я уже... Хоп! На его крыльце болтаю ногами и говорю, что он как старуха. Вот я молодец!”— Лука наконец оглянулся в пустом помещении. Никого кроме двух душ: мальчика и представительницы бальзаковского возраста, которая явно не была рада такому гостю-оборванцу и начала агрессивнее выпускать сигаретный дым. Он повернулся к ней спиной, чтобы уменьшить влияние недоброго взгляда, и начал вглядываться сквозь прозрачное стекло. На улице правда что-то происходило, но Лука не понял, что именно, только заметил, как увеличилось число полицейских. “ Мама и тетя не говорили что-либо про праздник. Или карнавал... Вот врунишки!”—Лука невольно насупился от досады. Он поднял голову и не увидел шариков и разноцветных флажков, какие он часто видел в “особенные дни” и расслабился. Но что-то явно происходило, это он понимал. Он сделал из ладошек “крышу”, чтоб получше разглядеть картину, как вдруг возникла угрожающая фигура Лиама. От испуга Лука подпрыгнул на месте и больно упал на копчик. Дверь с характерным звуком открылась. Раскрасневшийся старший зло смотрел сверху вниз, ведро перекинуто через плечо. “ Совсем про него забыл.”— обратил внимание Лука, потирая ушибленное место. — А...А теперь, не дай Бог... — одышка брала над парнем верх, — Не дай Бог, улизнешь!.. — Д-да... Лука отряхнулся и неловко поднял взгляд, какой-то укол вины он все же почувствовал за внезапный побег, но не от души. — Извините, если побеспокоили Вас. —Лиам, кажется заметил грузный взгляд женщины и поспешно продолжил: — Хорошего дня! Лука и Лиам были соседями с недавних пор, так что первый смиренно шел по левую сторону. Раньше младший жил в другом районе, но уже тогда между ними образовалась прочная связь— Лиам тогда подрабатывал почтальоном—может причина в сходстве характеров, а может и в негласном разрешении старшего на присутствие под боком своеобразного “младшего собрата”. Рука “старшего” мирно покоилась на правом плече, слабо сжимая, чтобы “ не сбежал еще раз”. Конечно, брюнет делал попытки стряхнуть неприятную тяжесть, но это не увенчалось должным успехом, так что он быстро сдался. — Она тебе что-нибудь сказала? — Нет... Можешь уже отпустить, я не сбегу, честное слово! — появилось некое чувство пристыженности — вот так идти по главной улице — четко давящее на тонкие струны души ребенка. — Никак нет. — Лиам ехидно улыбнулся и переложил руку на левое плечо и притянул к себе поближе. — Вот дойдем до моего дома, а там уже посмотрим. —Да... — неприятно защекотало в носу от досады. —Маме яблоки собирал или тёте в благодарность за приют? —Маме, она хочет испечь шарлотку... — Как это мило с твоей стороны, сорванец. Ты же меня пригласишь на такое событие? —он потрепал младшего за болезненное плечо. — Да, хорошо-хорошо! Только перестань, больно же! — Хе-хе, ну что почувствовал? Почувствовал же? Убедился в моих словах несколькими минутами раннее? — Да хватит! — не выдержал мальчик и вырвался из хватки. Отпрыгнув на приличное расстояние, Лука начал тереть место, бросая недобрый взгляд на посмеивающегося с его “горя”. — Ц-ц-ц-ц-ц, а вот этого я бы тебе не советовал делать. — “старший братец” с важным видом прошел мимо, крутя пальцем и прикрывая глаза. — А почему?.. — рука остановилась. — А я тебе не рассказывал? Точно, тебя же в тот день мама наказала за испорченное платье тетушки. Припоминаю, было дело... Плечевой сустав отвалится, невелика потеря, но все же жалко ходить одноруким, — спокойным тоном продолжил шестнадцатилетний подросток, не оборачиваясь. На глазах Луки появился немой страх и он быстро догнал старшего. — Д-да т-ты всё врёшь... Это неправда!.. Такого не может быть... — Как знать, — весело пожал плечами. — Опять ты со своими шутками! — мальчик обиженно ударил кулаком в область живота. — Уф! Да ладно тебе, слушай ученого! Я, между прочим, будущий врач всея Канады. Так что советую относиться ко мне почтительнее. Мало ли, что напишу в твоей истории болезней. Они плавно завернули за угол темного дома, ушли с главной улицы и продолжили путь по давно излюбленной дорожке, темным закоулкам известным только им, сокращая путь. — А еще... — Лиам уже было хотел продолжить свои умные изречения, как его что-то остановило. — Да давай, говори уж. — обреченный вздох слетел с губ ребенка. Лиам схватил за руку мальчика и ускорил шаг. Только после этого действия Лука взглянул вперед и увидел, что его дом окружили люди — ближайших соседей он узнал сразу, парочка незнакомых перешептывающихся женщин и мужчины в рабочей форме, он их точно не видел раньше — рядом стояла грузовая машина закрытого типа, возле которой курил мужчина средних лет с аккуратными усами, на нем была форма патрульного, но мальчишка почувствовал отвращение к нему уже с первого взгляда. Он посильнее сжал руку подростка и заглянул в напряженные черты лица. Оно было ему знакомо. Впервые он увидел его таким год назад, когда на совместном занятии в католической школе сестра Клаудия начала публично высказывать свое мнение об евреях. К их числу относилась и бабушка Лиама, покончившая тогда с жизнью несколькими месяцами раннее из-за травли и из-за смерти любви всей своей жизни. Но больше из-за первого: спустя года было также невыносимо идти под осуждающим взором, сопровождаемым едкими словами. Он тогда резко и с резающим слух звуком встал с места, прерывая тираду служительницы церкви. Тишина стояла невыносимая. Он ничего не сказал. Он был человеком, способным передать весь гнев и боль просто замолчав. Так и сейчас. С каждым шагом Лука чувствовал, как ком в горле начинает неприятно душить. Мальчики встали сзади толпы. Послышался хлопающий звук резко открывшейся двери, топот сапог и непонятные, но приближающиеся громкие звуки, отчетливо доносился из глубины лай овчарки. Уровень тревоги стремительно возрастал... — Никуда не отходи от меня... — глухо произнес Лиам и медленно потянул за руку в сторону своего дома. — Что?.. — он плохо услышал, но сопротивляться не стал. Толпа разрослась так, в дом Лиама можно попасть только через черный вход, к которому они сейчас и продвигались. Лука, не сбавляя темпа, немного пригнулся, чтобы хоть что-то увидеть через маленькие щели ног зевак. Топот сапог быстро, но четко приближался, а вместе с ним теперь ярче врезались в мозг женские крики. “ Это мама...”— осознание током прошлось по позвоночнику. Лука остановился, рука медленно упала вдоль тела, тело пробила дрожь и ужас. Кто-то вышел из дома. Это был полицейский с овчаркой. Следом за ним шел человек в такой же форме: он грубо выталкивал на улицу за волосы рыжеволосую женщину с трещиной на губе. — Я вам его не отдам! Не отдам! — женщина остервенело пыталась освободиться от хватки. — Вы его не получите, уроды! — Да замолчи ты, женщина необразованная! — мужчина одной рукой сжал посильнее волосы и таким же резким движением заставил ее упасть на колени. — Это на благо развития твоей родины! Да что ты... — Остановись, — из дома вышел пожилой священник, его за руку придерживала женщина видом помладше, ее мальчик сразу узнал— это была Лаура, сестра мамы Луки. — Насилием тут ничего не решишь. Дай мне с ней поговорить. — Ладно они! — женщина встала на трясущихся ногах и развела руки, указывая на собравшуюся толпу. — Но ты-то! Как ты могла меня сдать! Сестра, ответь! С каждым словом приближаясь спутнице священника. Патрульные тут же среагировали и преградили путь. — Одумайся, София, — подала голос женщина напротив, приложив руки к груди, — сколько всего познает твой ребенок, тебе не нужно о нем беспокоится: он будет полностью обеспечен как продовольствием, так и вещами. Он выйдет в люди нормальным: воспитанным, с великим будущим. Вырастет под устремленным взглядом Господа. А у тебя будет время устроиться по жизни и найти супруга,а потом и встретиться с ним, уже взрослым. Только представь, пожалуйста, ради сына... — Ваша сердобольная сестра правду говорит. Вслушайтесь в ее слова и примите. Ваш ребенок был выбран, дабы возвеличить нашу страну. Церковь клянется, что... — Чертовы суки... — женщина плюнула в лицо священнику, высоко подняв подбородок, однако ноги уже не держали, и она рухнула на колени. — Мама! Мамочка! — слезы градом катились по щекам Луки, он пробивался через толпу, распихивая слабым телом окружающих. — Стой-стой-стой! Нет! — з-за спины слышались выкрики Лиама, но мальчику было все равно. Рывком высвободившись от невидимых оков окружающих, он ринулся прямо к матери, со всей силой обнимая за шею и прикрывая собой от взора пришедших надзирателей. Ему больно смотреть на такую маму. Мама у него сильная, он это знает, но прямо сейчас в ней как будто нечто сломалось. Прямо сейчас его мамочка как никогда прежде прижимает к себе, гладит голову и шепчет прямо в шею, трется носом: — Лука...Мальчик мой...Свет мой...Спутник мой... — ее руки трясутся, но прижимают очень крепко, гладят по волосам. — Мамочка, только не плачь, а т-то и я... Буду плакать... — Не буду, Лука,не буду... Ты, наверное, испугался... — она отодвинула лицо сына и со слабой дрожащей улыбкой начала оглаживать, стирая дорожки слез. — Но теперь можешь быть спокоен... Глаза матери, небесно-голубые, яркие, устремленные в уверенное будущее, они были всегда наполнены освещающей путь искренностью. Но сейчас, Лука заметил и другие особенности: красные полосы на белоснежном ныне белке, злость, жалость, отчаяние, страх из-за случившегося. Лиам рассказывал как-то про разные оттенки эмоций человека, даже наглядно показал картинки — хоть это и были достаточно простые рисунки на песке, но все же это отложилось у него в памяти надолго. Мальчик приложил руку к щеке матери и коротко погладил, всхлипывая. Рука Софии легла опять на макушку сына,поглаживая. — А вот и сам виновник “торжества”, — громкий голос священника неприятно резал слух. Женщина тут же напряглась и движением руки увела Луку за спину, делая попытки встать. — Не утруждайтесь, уже все предрешено свыше, и ни Вы, ни мы не в силах изменить судьбу, возложенную на этого ребенка. — лицо пожилого мужчины возвысилось вверх, и в блаженстве он расправил руки. — Да прибудет с ним Всевышний! Аминь! Крупные мужчины-полицейские двинулись вперед. Брови Софии изогнулись в агрессивном отрицании, она резко встала прикрывая собой сына. — Нет!.. Не бывать этому! Я!.. — Если мальчишка посмеет сбежать, то могу собаку ненароком спустить. — полицейский, раннее не принимавший участия в уговорах, холодным тоном произнес ужасающие душу матери слова. Она взглянула на пса, со рта которого стекала обильная слюна, и плотно сжала тонкие губы—овчарка определенно ждала только приказа. Проследивший за взглядом женщины полицейский присел на одно колено уже обращаясь к семилетнему мальчику: — Как тебя зовут? — Лука... — Лука, ты же хочешь сделать мамочку счастливой? Чтобы она не плакала? — Он всего лишь ребенок!..— рука женщины сильнее сжала руку сына. — Молчи. Ты уже использовала право голоса. —неизменный холодный тон. — Ответь на мой вопрос. Лука в страхе выглянул из-за юбки матери и ответил: — Д-да, хочу... — Какие у тебя красивые глаза, Лука, как у твоей мамы. Пойдем со мной, я приведу тебя в то место, в котором ты точно найдешь себе друзей... — протянутая рука выглядела грубой. — Хватит этих манипуляций!.. — Как же достало...— голова обреченно опустилась, тяжелый вздох мужчины не предвещал ничего хорошего. — Лука!.. София не успела закончить: приклад пистолета попал ровно в висок, и взрослое тело шумно упало без каких-либо эмоций. Послышались шумные вздохи толпы, внимательно следившей за происходящим. Женщина, стоящая в переднем ряду слабо вскрикнула и прикрыла в ужасе. Были и те, кто просто отвернул голову, не выдержав. Патрульный, который до этого курил в сторонке убрал пистолет в кобуру, и с зевком пошел обратно на привычное место ожидания. Для Луки все слишком быстро произошло, он безучастно посмотрел на замершее в одной позе тело, приоткрытые в немом звуке губы и распахнутые широко глаза. Он почувствовал подступающую тошноту. Голова раскалывалась от смеси неизвестных раньше эмоций. Хотелось кричать, но голос будто пропал. Хотелось заплакать, но что-то не давало пробиться слезам. “Как будто часть сердца оторвали “, — вспомнилась строка из песни ребенку. Впервые Лука ощутил себя таким беззащитным среди взрослых людей. Он немощно склонился и прильнул к летней кофточке матери. Плечи слабо подрагивали. Кажется, начался дождь: пару капель попали за шиворот, скатываясь по позвоночнику. Но было все равно, пусть он заболеет. Он попытался сравнить боль, которую почувствовал несколькими часами раннее и то, что испытывает сейчас, но не получилось... Не сейчас. Он слышал, как где-то вдалеке слишком громко и отчаянно кричал Лиам, но разобрать слов не удалось. Потом тишина:”Видимо Лиам тоже того...” — уже не осталось сил на слезы, так что мальчик плотнее прижался и сжал края кофты. “ Мама не любит мятую одежду и грязь—рассердится потом...” — Лука немного расслабил хватку. Он не помнит, когда его подняли на руки и посадили в грузовик, шел ли еще дождь, ушел ли Лиам домой— а ведь он так и не пришил новую заплатку на рубашку—но он отлично помнит последние слова незнакомого мужчины перед тем, как окончательно уснуть:” Она будет жить.” Мальчик крепко обнял себя за плечи, как и многие другие дети, тесно прижимавшиеся друг к другу то ли от холода, то ли настигшего одиночества. Серый грузовик двигался вдоль дороги к следующему дому. Капли дождя шумно стучали по крыше.