Абсурдная ирония

... Пребывая в состоянии абсолютно шоковом, Кэйя пялился на свои руки, сидя прямо на земле – ноги его сейчас не держали, а тело не слушалось. Ладони тряслись. В обычной ситуации Альбериха бы взволновал вопрос его беспомощности, но сегодня все было совсем иначе: сегодня он убил своего отца. Толпа рыцарей Ордо Фавониус обступала его с торжествующими криками, насколько Кэйя мог осознавать через звон в ушах. Да, верно, его отец был опасен для всех, так что его убийство было настоящим подвигом. И только Кэйя имел в этой операции минимальные риски: он почти целый день играл в послушного верного сына, ожидая подходящего момента, чтобы воткнуть нож в спину. Сейчас, когда план был успешно завершен, Кэйя ощущал внутри тягучую пустоту. Внезапно он даже обнаружил, что из его единственного целого глаза потекли слезы. Соленая вода текла так легко, словно кто-то забыл перекрыть вентиль. Кэйя не смог сдержаться, чтобы не вдохнуть через рот, что обернулось всхлипом. Его отец оказался личностью еще более неприятной, чем Кэйя мог помнить из детства. Нужно было быть, если честно, одновременно и слепым, и глухим на оба уха, чтобы поверить в то, что у его отца были к нему какие-то теплые чувства, но все же совершенно парадоксально Кэйя ощущал себя ужасно: какая-то часть него словно все еще верила в отцовскую любовь к нему, а какая-то часть сама искренне была привязана к давно утраченному отцу. Отцеубийство теперь легло еще одним грехом на его грешную душу. Будет стоять где-то на одной полке с «предательством брата». «Нужно напиться,» – подумал Кэйя. Обычно он смаковал прекрасные алкогольные напитки, чтобы ощутить все богатство их вкуса. И хотя он не всегда пил в меру, алкоголиком его назвать можно было разве что в шутку или с очень, очень большой натяжкой. «Нужно напиться так, чтобы не помнить даже самого себя,» – подумал Кэйя. Он не мог понять, это отвращение к себе породило эту мысль или эта мысль породила в нем отвращение к себе. Но, наверное, достаточное количество алкоголя могло бы приглушить это чувство. Кэйя ощутил прикосновение, но никак не отреагировал. Кто-то очевидно сумел выбраться из толпы, но в этом едва ли был какой-то смысл. Резко Кэйя оказался на своих двоих, подхваченный кем-то под руки. На автомате он попытался вырваться, хотя в его опустошенной душе не было никакого реального желания сопротивляться. Руки оказались сильными и держали его неожиданно крепко. Приступ некоторой тревоги заставил вернуться в реальность, чтобы оценить ситуацию. Черные рукава с золотой вышивкой. Это определенно был Дилюк. И правда, рядом кружился очень знакомый запах вина, костра и совсем немного запах гари. Должно быть, недавно он отправил в последний путь пару-тройку магов бездны. Кэйя позволил себе немного расслабиться. – На винокурне сейчас тихо. Пойдем, – произнес Дилюк ровно. Кэйя ощутил насколько соблазнительно сейчас звучит идея закрыться на винокурне с Дилюком. Тишина и покой. Никаких навязчивых рыцарей из Орда Фавониус, природа и приятная возможность ощутить себя по-настоящему дома. Ко всему прочему, тот умиротворяющий голос, которым с ним сейчас заговорил Дилюк, словно вводил в транс. Дилюк, сейчас самоотверженно старавшийся вытащить их из толпы, как будто знал наверняка, что может хоть немного принесли облегчение... Кэйя вдруг ощутил себя так, словно только что получил удар под дых. Мысленно он назвал себя идиотом как минимум раз десять, старательно жмурясь до боли в веках, и пытаясь не забывать двигать ногами, чтобы не заставлять Дилюка в одиночку тащить его. Они теперь оба отцеубийцы. Кэйя почувствовал только теперь, насколько же его разум был вещью нелепой: осознав это, он захотел сначала просто проблеваться от того, как тупо он повел себя с Дилюком тогда, после смерти мастера Крепуса, но почти одновременно с этим пришло безудержное желание пошутить какую-нибудь шутку про убитых отцов. Отвратительная идея. «Гениально, Кэйя Альберих, испорти все еще раз! Концепт превратить всю свою жизнь в дерьмовый комедийный номер лучше некуда. Кажется, еще немного и ты станешь первопроходцем по проверке граней дозволенного в черном юморе.» – сказал себе Кэйя. Чудесным образом подобной самокритике даже удалось сдержать его язык за зубами, а это сейчас было главным. Никаких чертовых шуток про отцеубийц. Он не хочет доводить Дилюка еще и до убийства брата. – Прости меня, – произнес он довольно скомкано. Хотя наверное, по-хорошему, стоило поблагодарить Дилюка, но это он еще обязательно сделает. Должно быть, для того все это пустяковая услуга, может даже всего лишь знак вежливости, но все же Кэйя чувствовал невероятное облегчение от того, что Дилюк просто был рядом. Без него он, скорее всего, был бы обречен лишиться рассудка. Он поддался минутной слабости и слегка привалился на плечо Дилюка. – За что мне тебя простить? – произнес тот. – Не знаю... За все. – Ты бредишь. Близ винокурни была особая атмосфера. Свежий воздух и заросли виноградников делали это место совершенно потрясающим, прогоняющим тревоги и наполняющим ощущением единения с природой. Должно быть, эти места были благословлены Анемо архонтом. Теперь, когда Кэйя оказался здесь, ему становилось все лучше с каждым шагом, приближающим его к зданию винокурни. Он не смел наглеть и почти полностью тащил свой вес на своих двоих, опираясь на Дилюка лишь самую малость, чтобы компенсировать слабость в ногах. В последний раз Кэйе так плохо было в тот самый день, когда он получил свой глаз бога. В тот день он подумал, что потерял Дилюка абсолютно безвозвратно. Что Дилюк теперь в его сторону и не посмотрит, но сейчас Дилюк совершенно добровольно тащил его на винокурню, что уже было большим, чем то, на что Кэйя позволял себе расчитывать. Дилюк был невероятным. Дилюк был одним из достойнейших людей, что ему приходилось знать. Даже закрывшийся ото всех, он оставался человеком исключительных моральных принципов. Избавившись от юношеской наивности, он обрел остроту ума и проницательность, которых ему нередко не хватало в юношестве. Которые ему услужливо предоставлял Кэйя. Кэйя усмехнулся сам себе: значило ли это, что он теперь за бортом, словно какой-то редуцент? Дилюк заметил эту странную эмоцию и бросил на Кэйю внимательный взгляд. Но, не найдя, видимо, признаков истерики или безумия, никак не отреагировал, а лишь спокойно отвел взгляд. Вскоре они ввалились в гостиную на винокурне. – Так, здесь достаточно диванов, чтобы придерживать твою тушу вместо меня, – бросил Дилюк. «Ты вызвался сам!» – чуть не ляпнул Кэйя, но крайне вовремя прикусил себе язык. Он просто устало рухнул на первый попавшийся диван. Наверное, глубоко в душе он не мог прекратить жаждать признания отца, даже если знал, как это нелепо. Он продолжал хранить те записи, где отец учил его писать, строгий взгляд отца не покидал его воспоминания, представая вызовом: однажды он в тайне жаждал увидеть в этих глазах не тот холод, а признание и гордость. В самом сокровенном уголке души, возможно, он даже хотел любви. Сегодня все эти сокровенные мечты Кэйя похоронил лично, собственными руками. Дилюк куда-то ушел. На винокурне стояла тишина, что немало поспособствовало тому, что чувство сродни паники отступило, однако накатила глубокая подавленность. Кэйя вдруг подумал о том, что хотел бы, чтобы Дилюк остался. И все же, пусть тот и ушел, Кэйя испытывал к нему все еще огромное чувство благодарности за одну только возможность сейчас распластаться на диване на винокурне. А что до одиночества... Разве Кэйя не сам его заслужил? Он тяжело вздохнул. Нынешние события безумно напоминали ему о том дне, когда Дилюк убил мастера Крепуса. Только мастера Крепуса словно сами небеса оплакивали, а сейчас светило вполне себе приятное солнце, заливая своим светом просторный зал. Тишина и лучи света, живописно проникающие внутрь сквозь окна, на секунду заставили Кэйю испытать невероятно трепетное чувство. Время словно замерло. Подступили слезы, но Кэйя с ними старался бороться. Его старик даже не был одним из тех людей, кто достоин того, чтобы по ним скорбели. Так почему же все-таки ощущения были настолько паршивыми? Раздались чьи-то шаги, и Кэйя обернулся в их направлении, чтобы узнать, кто сейчас станет свидетелем его достаточно жалкого вида. Это вернулся Дилюк. Кэйя уставился на него, не пытаясь скрыть удивление. Дилюк уверенным шагом направлялся прямо к нему, неся что-то в руках. Приблизившись, он опустился рядом на край дивана. Его рука потянулась прямо к лицу Кэйи, пока тот сидел, не смея шевельнуться. Его щеки коснулось влажное теплое полотенце. – Что ты делаешь? – спросил он, растерявшись. – Кровь, – коротко пояснил Дилюк. – На тебе все еще кровь. Кэйя осознал очевидность ответа, и это сразу же заставило его почувствовать себя неловко. – Я, наверное, мог бы сам... – произнес он. Дилюк лишь положил свободную руку на его плечо, явно призывая сидеть и не рыпаться. Это действительно немного успокоило Кэйю, и он расслабился. Он лишь сидел и всматривался в узоры на одеждах Дилюка: ему просто слишком неловко было смотреть тому в лицо, в то же время было бы странно совсем от него отвернуться. Кэйя вдруг вспомнил, как подбежал с подкреплением, чтобы увидеть Дилюка, склонившегося над уже бездыханным телом мастера Крепуса. Плечи Дилюка немного подрагивали, он весь промок, но не спешил прятаться от дождя. Его руки, лицо – все было в крови, и Кэйя боялся предположить, была это кровь его или мастера Крепуса. Кэйя был напуган, растерян и погружен в свои личные, очень противоречивые переживания. Погрязший в играх своего разума, он спешил найти какие-то ответы для себя, для чего и явился к Дилюку. Дилюк в тот день, если вспоминать, был чертовски бледным. Под его глазами залегли тени, тусклый взгляд несколько прояснился при виде Кэйи, но стремительно гас по мере повествования. На его лице и даже волосах все еще оставались едва заметные следы крови. Потому что в тот день никто не помог Дилюку. Нынешний Дилюк совершенно невозмутимо стирал кровь с лица Кэйи. Нынешний Дилюк был немногословен, не спешил открывать свои настоящие чувства и избегал сближаться с людьми – Кэйя знал, что именно он практически безраздельно виноват в этом всем. Ему очень нравился тот молодой Дилюк. Он был похож на яркий огонек, заражавший своим светом любого. Новый Дилюк Кэйе нравился, впрочем, ничуть не меньше – проблема в общем-то состояла в том, что этот Дилюк был на тысячу верст дальше от счастья. В тот день Кэйя в порыве эгоизма цеплялся за Дилюка, утратив свой якорь в виде Крепуса. Ему даже в голову в тот момент не приходила мысль, насколько Дилюк в тот момент был уязвимым – это же тот самый яркий, неунывающий Дилюк, в меру упрямый и целеустремленный, не умеющий сдаваться, похожий на никогда не потухающую свечу. Кэйя знал, что должен был разделить с Дилюком горе утраты, но зацикленный на своих переживаниях, он видел в этом куда больше формальности, чем реальной необходимости. Сейчас же Кэйю просто поглощал ужас от постепенно приходящего понимания того, что именно Дилюку пришлось пережить. – Архонты, моя голова абсолютно пустая, – позволил он сорваться с губ. – Все в порядке, – ответил Дилюк абсолютно серьезно, – это в порядке вещей. Тебе нужно отдохнуть. Я отпрошу тебя у Джинн на несколько дней. Вряд ли она отпустит тебя на целую неделю, но, думаю, я смогу ее уговорить дней на пять. Кэйя наконец набрался смелости заглянуть своему собеседнику в лицо и сразу же встретился с мягким, слегка взволнованным взглядом красных глаз. Боги милостивые, Кэйя не заслужил его: Дилюк действительно делал все совершенно искренне. Сейчас Кэйя понимал, что один тот факт, что он пошел тогда к Дилюку, уже был ответом. Дилюк был важнее древних заговоров, важнее отца, которого Кэйя почти не помнил. Мнение Дилюка было самым ценным мнением. И почему в тот день нельзя было осознать это вовремя и в нужный момент произнести простое... – Мне жаль. Мне жаль, что мастера Крепуса больше нет с нами. Дилюк вздрогнул, уставившись на Кэйю вопросительно. – Ты бредишь, – спокойно произнес он, когда через пару секунд пришел в себя. Кэйя перехватил его руку, сжимая запястье Дилюка легко – тому не составило бы и малейшего труда вырваться. – Дилюк, хватит. Ты привел меня на винокурню, смываешь мою кровь, говоришь слова поддержки и все такое – того гляди вина нальешь и подашь лучшие закуски, насколько ты мил и учтив сегодня. Разве это все не то, что я не дал тебе в день смерти мастера Крепуса? Я повел себя тогда жалко и эгоистично. Дилюк устало выдохнул: – Глупо было надеяться, что мы сегодня не будем вспоминать об этом... – Я задолжал тебе целую кучу извинений, – произнес Кэйя прямо. – И что ты хочешь услышать от меня теперь? Кэйя молчал, а Дилюк не торопил его с ответом. – Я не знаю. Просто хотел дать знать, что мне жаль. Но я не могу ничего исправить, – сказал он после длительного молчания. Немного подумав, он еще добавил: – И спасибо тебе. Спасибо за все. Мне казалось... я думал, что понимаю тебя... – А теперь, сэр Кэйя? Внезапный вопрос заставил Кэйю стушеваться. Он ощутил неожиданно резко, как Дилюк пытается дистанцироваться, словно воздвигая между ними стену. Раньше Кэйе всегда это казалось неким проявлением обиды, которую Дилюк выражает, прикидываясь, что они едва знакомы. Но теперь они сидели так близко, а Кэйя был необычно открыт, не пытаясь просто невозмутимо нести чушь, устраивая уже ставшую такой привычной браваду. И это помогло ему разглядеть непривычную уязвимость. Дистанция, которую пытался создать Дилюк, была лишь защитой. Это был лишь страх, оставшийся после того, как Кэйя ранил его чувства. – А теперь мне кажется, что я что-то понял, но боюсь сделать неосторожные выводы, – произнес Кэйя. – Но я вдруг понял, что это мне всегда следовало быть честнее с тобой. Вместо очередных глупостей я хочу дать тебе клятву. Дилюк явно растерялся. – Это какая-то очередная шутка? – спросил он с какой-то усталостью, скептически приподнимая брови. – Нет, я серьезно. Кэйя встал с дивана неожиданно бодро, как для того, кто еще недавно сидел там с видом умирающего лебедя, но встал только затем, чтобы опуститься на пол на одно колено. – Я клянусь разделять с тобой любое горе, хранить твои тайны пуще своих собственных... – начал он. Дилюк сделал резкий выпад только затем, чтобы закрыть рот Кэйи рукой. Кэйя не сопротивлялся, пытаясь понять. Он ломал дрова бесконечно много. У него сейчас совершенно точно найдется пару минут, чтобы не воротить что-то без раздумий. Дилюк слез с дивана, чтобы усесться на полу рядом. Он несмело отстранил руку, явно будучи готовым заткнуть Кэйю еще раз. – Почему ты не хочешь принимать от меня клятву? Я сейчас абсолютно искренен и хочу обещать тебе свою верность, – произнес Кэйя, получив вновь дозволение говорить. – Потому что я не хочу, чтобы ты был привязан ко мне только из-за какой-то клятвы. – Но!.. Дилюк резко нахмурился и подался вперед, чтобы накрыть губы Кэйи в поцелуе. Поцелуй получился коротким и скомканным. Когда Дилюк отстранился, Кэйя мог лишь замереть, пораженный тем, как быстро бьется его собственное сердце. Он не мог больше проронить и слова, не в силах найти подходящего. – Я не хочу привязывать тебя к себе клятвой. Если ты хочешь быть рядом, будь рядом невзирая на отсутствие клятв. Клятва однажды может обернуться бременем и сделать кого-то из нас несчастным, – произнес Дилюк, очевидно воспользовавшись растерянностью Кэйи. Сказанное до Кэйи доходило медленно. Во многом его мозги отчаянно тормозили от того, что сердце все еще билось абсолютно бешено, а губы все еще горели. Сегодня капитан кавалерии, один из завиднейших холостяков Мондштадта, пользовавшийся огромной популярностью у дам, легко флиртующий со всеми направо и налево, отдал свой первый поцелуй. – Ты только что поцеловал меня? – спросил он. Вопрос был глупый. Кэйя не знал, зачем задал его. Может, ему просто хотелось убедиться, что это не было галлюцинациями? После такого он уже не был уверен, что может доверять себе. Наверное, в глубине души он сейчас ожидал, что Дилюк просто даст ему пощечину и скажет, что его фантазии неуместны. Но Дилюк вместо этого наградил его ничего не выражающим взглядом: – Очевидно да. – Дилюк, знаешь, обычно целуют тех, кто тебе очень нравится... – Кэйя начал нести первую чушь, что пришла ему в голову. Это все еще было посредственной идеей, но это было лучшим, что он придумал, чтобы скрыть свое смущение. – Ты не пробовал думать о том, что именно в этом заключается причина того, что я это сделал? – Дилюк явно начинал злиться. После того, как смысл всего произошедшего наконец дошел до Кэйи окончательно, он уставился на Дилюка, очевидно чувствовавшего себя сейчас неловко и максимально близкого к тому, чтобы потерять терпение. В его лице не было и намека на то, что сказанное или сделанное могло быть шуткой. Кэйя протянул руку, касаясь плеча Дилюка. – Я тебя тоже, Люк, – произнес он наконец, резко, но осторожно втягивая Дилюка в объятия. Уткнувшись носом в чужое плечо Кэйя почувствовал себя так, словно тяжелый груз только что упал с его собственных плеч. Он позволил себе расслабиться, наслаждаясь теплом Дилюка, мягко обнявшего его в ответ. Даже через слои одежды ощущалось, что сердце Дилюка тоже билось в безумном темпе. «Вот тебе и мистер невозмутимость,» – с улыбкой подумал Кэйя, внутренне плавясь от нежности и осознания, насколько пылкие чувства таились во внешне отстраненном Дилюке все это время. Это заставляло ощутить невероятное внутреннее тепло. – Как насчет клятв на алтаре? Их ты от меня тоже не примешь? – спросил Кэйя, изображая непринужденность. – Я еще подумаю над этим, – раздался ответ над ухом. – Ты ведь останешься на выходные на винокурне? Кэйя промычал что-то довольное утвердительное. Впервые за много лет он ощутил душевный покой. Отчего-то он был сейчас уверен, что Дилюк чувствует то же самое: у самого своего уха Кэйя ощущал чужое размеренное дыхание, и пусть он не мог видеть лица, в знакомых интонациях он легко улавливал улыбку. Кэйя все еще был твердо намерен дать клятву сегодня, но не смел идти против не лишенного здравого смысла желания Дилюка. Так что вместо того, чтобы навязывать свое собственное желание, Кэйя лишь глубоко вдохнул и мысленно торжественно произнес: «Клянусь самому себе, я приложу все возможные усилия, чтобы не дать его сердцу разбиться вновь».