The day he said yes

Когда после долгих уговоров Кёджуро сказал «да», Аказа не мог поверить своим ушам. Его парень, молодой учитель истории в средней школе, согласился исполнить с ним парный танец для закрытого показа в «Кидзуки», эро-кабаре Кибуцуджи. — Но только если это будет точно-точно закрытое мероприятие! — заявил Кёджуро в тот знаменательный вечер. — И если меня загримируют до неузнаваемости! Аказа клялся и божился, что всё так и будет. Аказа клялся и божился, что ни с кем иным он не сможет исполнить этот танец. Должен был быть коннект. Должна была быть искра. Должна была быть буря эмоций, рождённая из этой высеченной искры. Ни с кем из других «Лун» этой искры быть не могло. Никакая другая «Луна» не смогла бы заменить Солнце. А если простым человеческим языком — Аказа просто на дух не переваривал своих коллег. Ни статного, но холодного Кокушибо, ни смазливого Доуму, который то ли клинья к нему подбивал, то ли просто тешил свое самолюбие не очень остроумными приколами, ни уж тем более остальных, которых Кибуцуджи-сама, кажется, подобрал на какой-то фрик-ферме для клиентов с совсем уж специфическими вкусами. Аказа был одиночкой. Как и все в «Кидзуки». Поэтому внезапный порыв хозяина устроить вечер парных выступлений для клиентов премиум-класса был воспринят танцорами с холодком. Но приказ есть приказ. Да и ставку обещали повышенную. Аказа, впрочем, всё равно наотрез отказался выбирать из своих коллег. К тому же, если Гютаро разрешили привлечь к выступлению сестру, почему он не мог позвать своего парня? Кибуцуджи было плевать. Главное, чтобы тело было «витринное». У Кёджуро оно было именно таким. Жаль только, что принципы его были похлеще, чем у скрипучего старика из какого-нибудь Эдо. Аказа к каким только способам ни прибегал, чтобы уговорить своего возлюбленного стать его парой не только по жизни, но и на сцене на один лишь вечер. Он будил его глубоким минетом, встречал расслабляющим массажем после тяжёлого рабочего дня, делал ему ароматные ванны, умасливал комплиментами и грязными разговорчиками, которые — он точно знал — распаляли в Кёджуро то, что он так усиленно пытался маскировать своими «Аказа, хватит», «Не сейчас, Аказа» и «Аказа, прекрати, у меня созвон». — Знаешь, — сказал ему Кё под конец недели, — ты на самом деле мог просто по-нормальному попросить. Без всех этих фокусов. — И ты бы согласился? — у Аказы чуть челюсть не отвисла. — Нет, конечно. Но если бы мы серьёзно поговорили, если бы ты спокойно объяснил суть своей проблемы и рассказал, что это будет закрытый показ, то я бы подумал. — Тогда почему ты согласился сейчас? — Не хочу, чтобы ты лишился любимой работы из-за своего упрямства, — улыбнулся Кё, святой человек. И они приступили к репетициям. Которые поначалу оборачивались полным провалом. Конечно, Аказа уже тысячу раз видел Кёджуро… О, в каком только виде тот перед ним ни представал! Ренгоку хоть и был тем ещё скромнягой, однако Аказа успел наизусть выучить все его потаённые мыслишки, да и без них с ловкостью бывалого дрессировщика умел дёргать за правильные ниточки — а вернее, давить на правильные точки, — чтобы раскрепостить так, что Кё начинал стонать и скулить, как заправская шлюха. С тем лишь отличием, что делал он это искренне. За время, проведённое вместе, Аказа чего только ни повидал, однако на сей раз сама мысль о том, что Кёджуро — пусть и на один вечер всего — готов вступить на тёмную сторону, заводила не на шутку. Кёджуро был готов вступить на тёмную сторону, чтобы засиять. Рядом с ним. Вместе с ним. Для него. Его распущенные волосы по бронзовым плечам, перекаты мышц, когда он поднимал оголённые руки, гнул обнажённую спину, переносил вес с одной ноги на другую. Невесомая, сверкающая золотистыми вплетениями нитей ткань на его бёдрах. И хотя на первой репетиции никакого грима и никаких иных нательных украшений не было, воображение Аказы вышло за все возможные и невозможные берега. И он просто не смог. Не выдержал. Хорошо, что в тот день они дома репетировали. Наверное, именно потому, что они были дома, Аказа и потерял голову. В какой-то момент забыв обо всём, он опустился перед партнёром на колени, ловя его бёдра. Кёджуро не сразу сообразил, что происходит, лишь потому, что пока только знакомился со своей партией. Впрочем, покорность, с которой он до сих пор внимал всем объяснениям Аказы и следовал за его движениями, тут же сменилась яростным протестом, когда ловкие пальцы задрали вверх полупрозрачную ткань и нырнули под открывшееся взору бельё. — Подожди, ты что творишь?! Мы не будем делать на сцене ничего такого! — Забей, потом дорепетируем, — хрипло отозвался Аказа, притираясь щекой к руке, которой Кё пытался его остановить. — Хочу тебя. В тот день они так ничего и не дорепетировали. На следующий — тоже. Ренгоку рисковал так никогда и не прогнать свою партию до конца, поэтому нужно было срочно менять локацию на более нейтральную. Аказе пришлось выбивать несколько вечерних часов у Мицури в танцевальной студии, чтобы они могли как следует потренироваться там, потому как до часа, вернее, вечера икс оставалось совсем ничего. Увы, всё было напрасно. Потому что Аказа, слишком увлечённый подготовкой, слишком окрылённый внезапной храбростью Кё и слишком зачарованный своим партнёром, забыл о самом главном. Совершенно не учёл одной маленькой, но такой значимой детали, которая кошмарным озарением накрыла его, лишь когда до выхода на сцену оставался какой-то жалкий час. На Кёджуро ведь будут… Другие люди смотреть. — Если ты сейчас уйдёшь, ноги твоей больше здесь не будет! — грозил разъярённый Кибуцуджи. Но Аказа лишь отмахивался от него, выискивая на карте в приложении нужную точку, откуда такси заберёт их с Кё домой. — И выплат не получишь за последние две недели! — рычал хозяин заведения, тряся перед ним подписанным когда-то лет двести назад контрактом, как будто носил всех их постоянно с собой как раз-таки на случай подобных инцидентов. Аказа лишь пожимал плечами. Его брат был адвокатом, так что, в случае чего, поможет утрясти все юридические распри. А если не поможет — ничего, переживёт как-нибудь. — Ты уволен! — орал ему вслед босс, позади которого маячили любопытные головы собравшихся на шум «Лун». — Да я сам ушёл! — вернул ему на таком же повышенном тоне Аказа, вталкивая закутанного в пальто и сбитого с толку Кёджуро в остановившийся у чёрного входа автомобиль, прежде чем самому скрыться в тёмном салоне и громко хлопнуть дверью. В прямоугольном зеркале под потолком промелькнул хмурый взгляд недовольного таксиста, однако делать замечание по поводу двери водитель не стал. Быть может, решил, что не стоит рисковать и вступать в спор с клиентом, который только что поцапался с начальством. Или, может, его смутил внешний вид пассажиров: броский макияж, разрисованные полосами лица, россыпь мерцающих блёсток. С другой стороны, «Кидзуки» было довольно известным местом, так что, берясь за подобный заказ, нужно было быть готовым, что подвозить скорее всего придётся далеко не императорское семейство. Как бы там ни было, водитель промолчал — и на том спасибо. А за то, что сделал музыку громче, Аказа даже мысленно пообещал ему все пять звёзд поставить. Если не забудет к концу поездки. Если образ дико смущённого Кё, чей румянец проступал даже сквозь грим Бога Солнца, не вытеснит из его головы все прочие мысли. — Чего это на тебя нашло? — проговорил Кёджуро, в чьих немного растрёпанных теперь волосах игрались оранжевые отсветы проплывающих за окном фонарей. Вопрос прозвучал настолько тихо, что Аказа практически прочитал его по губам. Нижнюю — в самом центре — пересекала белая вертикальная полоска, тянущаяся дальше, через подбородок, и Аказе до безумия хотелось провести по ней языком, широко слизывая. Он подался вперёд, но в последний момент взял правее и чуть ли не зарылся носом в золотые пряди волос. От них непривычно пахло химией лака, но источаемый телом жар был естественным и знакомым. Аказа бы и с закрытыми глазами узнал Кёджуро по одному этому ощущению. — Только я, — низким шёпотом выдохнул он, задевая губами округлый край уха, — могу видеть тебя таким. Кажется, горячие волны, исходящие от Кё, стали ещё интенсивнее. Потребность проверить это сию же секунду и прикоснуться к его коже оказалась непреодолимой, и Аказа скользнул рукой под изогнутую складку незастёгнутого пальто, затем под тонкую ткань кофты, и только когда ладонь легла на крепкие мышцы живота, удовлетворённо вздохнул. Всё так же на ухо. — Мой Кёджуро. Квартира встретила их той самой тишиной, которая так нужна в моменты, когда единственное слово, вертящееся на языке, это имя любимого; когда всё, что хочешь слышать, это шорох снимаемой одежды, сменяющее его шуршание постели, чужое дыхание, сливающееся с твоим, и звук, с которым ладони двигаются по коже. Все выключатели на пути к спальне были успешно проигнорированы, однако, когда они очутились на кровати, Аказа потянулся к прикроватной тумбочке и дёрнул за цепочку под светильником. — Хочу видеть, — словно в каком-то помутнении произнёс он, седлая Кёджуро и вынуждая его улечься на спину. В полумраке комнаты эти необычайного цвета глаза, подведённые чёрным и красным, в окружении сияющей, словно кусочек далёкой галактики, золотистой пыльцы, действительно полыхали. Как пульсирующее сердце гигантской звезды. Аказа положил обе ладони на живот Кё — аккуратная впадинка пупка прямо между ними, — и повёл их вверх, заворожённо наблюдая за тем, как постепенно начинают терять очертания все те красивые узоры, которые Даки старательно выводила на нём перед выступлением. Даки его убьёт. Если Кёджуро не убьёт раньше. Тот, кажется, просто-напросто ждал удобного момента, когда восседающий на нём склонится достаточно близко. Объятия, за которые Аказа поначалу принял обвившие его руки, оказались ловушкой. Не успел он получить причитающийся ему поцелуй, как тело под ним вдруг напряглось, и вот — всего несколько мгновений спустя — это его вжимали в кровать, это был он, чья спина марала краской и блёстками белоснежное одеяло, которое они не потрудились откинуть. И это его руки были заведены над головой и сцеплены стальной хваткой Кёджуро. — Ты втянул меня в эту авантюру. Во взгляде, обращённом на него сверху вниз, плясало адское пламя. В изломе густых чёрных бровей залегла сердитая суровость. — Ты заставил меня рискнуть своей репутацией и появиться в этом сомнительном заведении. Он говорил медленно, но последние несколько слов отчеканил с особенным негодованием. И если бы Аказа не знал Кёджуро, он бы наверняка повёлся на этот спектакль праведного возмущения. — Чтобы взять и в последнюю секунду дать заднюю? — Кё изменился в лице, сбрасывая грозную маску, по-доброму усмехаясь и являя Аказе свои искренние удивление и потрясение. И толику наглости. — Думаю, — проговорил он ласково и склонился ниже, — я теперь вполне заслуживаю получить оральную компенсацию. — Какую-какую компенсацию? — не сдержался Аказа, потому что подобные каламбуры были обычно в его стиле, не Кёджуро. Увы, ответом его так и не удостоили. Аказа простонал что-то невнятное, почувствовав на своей шее непростительно эфемерный поцелуй. Если бы не чужое дыхание, если бы не мокрый кончик языка, которым Кёджуро слегка мазнул по его коже, можно было бы и вовсе усомниться в его реальности. Такими же невесомыми, как все эти поцелуи, которыми Кёджуро принялся мучить его слишком чувствительные к ласкам участки тела, были и призрачные касания его пальцев — словно порхающие вокруг бабочки задевали своими крыльями. Аказа вился и ёрзал, выгибался в спине и нетерпеливо выстанывал просьбы прекратить эти пытки, но сила, с которой Кё удерживал его на месте, была обратно пропорциональна его дразнящим, воздушным ласкам. Когда же Кёджуро переместился ниже и продолжил свои измывательства, окутав едва уловимыми прикосновениями его член, ноющий от напряжения ещё с тех самых пор, как Аказа повалил Кёджуро на кровать, ему пришлось отпустить его руки. Почувствовав свободу, Аказа сразу же потянулся к любовнику. Чтобы зарыться пальцами в его волосы, подтолкнуть к себе ближе. Заставить уже наконец открыть рот и насадить на себя. — Руки, — предупреждение прозвучало приказным тоном, который вмиг развеял все зачатки его смелых фантазий, в которых он возвращал себе контроль над ситуацией. Аказа закусил губу и повиновался. Потолок над головой и всё, что попадало в поле зрения, расплывались перед глазами, рваное дыхание заставляло грудь неровно вздыматься, а сердце внутри — сбиваться с ритма. Когда Кёджуро, так и не одарив его член ничем бóльшим, выпрямился и подхватил его под поясницей, Аказа ощутил, как его ноги сводит лёгкой дрожью. Туман в голове ощущался тяжёлым свинцом, и на какой-то момент он будто перестал соображать, что происходит, перестал отдавать отчёт в том, что вытворяет его собственное тело, и полностью вверил себя Кёджуро. Всё, чего ему хотелось, это чтобы он сделал уже хоть что-нибудь; чтобы перестал дразнить касаниями, обещающими так много, но дающими так мало; чтобы согнул его пополам и овладел им. Как угодно. Сейчас Аказа был согласен на любой секс — хоть на нежный с последующими ласковыми объятиями, хоть на несдержанный животный, после которого на нём останутся красноречивые отметины. Или чтобы прекратил играть в хозяина и позволил уже ему оттрахать себя так, что в этих пламенных глазах родится столько звёзд, сколько не сверкало сейчас на их телах вместе взятых. Странное онемение схлынуло, как только обильно смазанный прохладной смазкой палец аккуратно втолкнулся в него, раздвигая. Только тогда Аказа, обнаружив себя лежащим на боку с ногой, закинутой на плечо Кёджуро, облегчённо выдохнул. Чуть приподнявшись на локтях, он сгрёб в ладони ткань одеяла и повернул голову, чтобы видеть Кё. Его сосредоточенное лицо и потемневший взгляд, то, как он кусает губы, как скользит свободной ладонью по раскрытой промежности, как затем перехватывает давящую ему на плечо ногу поудобнее. Как его возбуждённый член задевает внутреннюю сторону бёдер Аказы. Подумать только, и он чуть не вывел его под свет прожекторов, на растерзание чужих прожорливых взглядов. И как самому Ренгоку хватало терпения и доверия отпускать своего парня в такое место? Аказа не чувствовал угрызений совести или стыда за свою деятельность. В конце концов, он же не в борделе работал. С интим-услугами в эротическом кабаре у Кибуцуджи всё было строго. И тем не менее, если представить себя на месте Кё… Мысль оборвалась на третьем пальце в заднице, а раскалённая ладонь, принявшаяся раскатывать по его окаменевшему члену быстро нагревающуюся смазку, выбила из головы последние остатки трезвости. Аказа уронил голову куда-то между сжатых кулаков, в которых мялось одеяло, и попытался обуздать дыхание, готовясь вскоре принять в себя Кёджуро. Движения его пальцев как раз приобрели ту самую размашистую плавность, которая всегда предшествовала кратковременной пустоте между растяжкой и сладкой заполненностью. Первые секунды для Аказы нередко бывали довольно болезненными, потому что обычно роль актива брал на себя он, даже если находился снизу, однако привыкал он быстро, да и заботливый Ренгоку неизменно давал ему время адаптироваться. Как и сейчас. Несмотря на тщательную подготовку, погружался Кёджуро сдержанными покачиваниями, как прибойная волна, с каждым разом накрывающая собой всё больше и больше суши. И хотя Аказа не видел его, потому что лежал, уткнувшись лбом в одеяло, он почти что чувствовал на себе его внимательный взгляд. Чувствовал в себе его давящий объём, наполняющий жаром, который хотелось впитать в себя. Или раствориться в нём. Скорее инстинктивно, чем осознанно, Аказа разогнул одну руку и попытался протянуть её к Кё, чтобы как-нибудь ухватиться за него. Однако в итоге рука просто безвольно шмякнулась на одеяло, а сам Аказа, чуть поведя головой, чтобы Кёджуро услышал этот короткий слог, сорвавшийся с его губ, пробормотал: — Всё. Отмашка. Возможно, слегка поспешная, но он готов был поклясться, что умрёт прямо здесь и сейчас, если Кё продолжит осторожничать. Он и так прождал слишком долго. Кёджуро и так его уже совсем измучил, и та жадная, эгоистичная сторона Аказы требовала большего как можно скорее. Требовала всего и сразу. А дискомфорт исчезнет быстрее, чем он успеет его ощутить. Аказа был в этом уверен. Первый толчок — до основания, и глаза его закатились под дрогнувшие веки. Второй — до звонкого шлепка об упругие ягодицы, и он запрокинул голову, изо рта вырвался немой хрип. Третий — задавший мерный темп, и он шумно задышал, подстраиваясь под ритм. Но всё равно не в силах сдерживать всхлипы, и стоны, и обрывки любимого имени, что вплетались в мелодию звуков, которые издавали их тела. Которые издавал Кёджуро, особенно когда принимался ускоряться, или менял угол проникновения, или склонялся к Аказе, чтобы вжаться в него и украсть остатки воздуха долгим, ненасытным поцелуем. Во время очередного такого покрытые испариной руки скользнули под спину Аказы, и вот мир, который он и так, ослепший под пеленой страсти, почти не видел, закружился. Кёджуро поднял его, устраивая на своих коленях. Чисто рефлекторно, Аказа сразу же обвил его шею руками, а ногами обхватил талию. Тело куда лучше одурманенного разума помнило эту позу. И действительно — подхватив Аказу под ягодицы, Кёджуро привстал на коленях и задвигался вновь. Это было тяжелее. И хотя вес Аказы делал своё дело, вместе с силой толчков увеличивая также и удовольствие для них обоих, Кёджуро приходилось вдвойне напрягаться, из-за чего его дыхание изменилось. Стало чаще. Громче. Жарче. Аказа всегда ему по-белому завидовал в этом. Сам он, конечно, тоже мог поднять Кёджуро, мог даже какое-то время пронести его на руках или на спине, однако в сексе ему всегда нужна была вертикальная дополнительная опора. В Кёджуро же силищи было столько, что он мог удерживать его прям так, на весу. Они целовались. Рвано и беспорядочно — по-другому не позволяла ни поза, ни взятый темп. Освободив одну руку, Аказа пытался охватить ею как можно больше, пока Ренгоку не выбился из сил: его крепкие, почти что железные мышцы рук, которые сейчас перенапрягались больше всего; меняющийся рельеф его сильной спины; его взмокшие волосы, в которые он всё-таки зарылся и в каком-то бездумном порыве оттянул назад. Из горла Кё поднялось утробное рычание, и он резко дёрнул Аказу вниз, насаживая на себя до упора. Волна тока вверх по позвоночнику разошлась по рукам, погружённые в копну золотых волос пальцы сжались до белых костяшек, и Аказа был готов услышать вскрик боли, но вместо этого над ним раздался гортанный рык, и новая волна — на сей раз мурашек — прокатилась по спине. На несколько мгновений всё замерло, застыло. Свелось лишь к ощущению вязко стекающей по члену и животу спермы, жидкой теплоте заполняющего его семени и вспышкам приятных спазмов, что беспорядочно, будто фейерверки по всему городу, охватывали его тело. От них подгибались пальцы на ногах, они заставляли задерживать дыхание и крепче цепляться за Кёджуро, который первым пришёл в движение. Подавшись вперёд, он уложил Аказу обратно на кровать и с влажным звуком выскользнул из него. Хорошо знакомое изнеможение растеклось по всем конечностям, когда Аказа вытянулся на смятом, извалянном в стёршемся гриме одеяле и перекатился на бок, чтобы закинуть ногу на Кё и прижаться к нему. — Будто бы ты сам этого не хотел, — устало, но довольно вымолвил Аказа, утыкаясь носом в его плечо. Остатки смазки липко застывали между ног, и нужно было, наверное, пойти в душ. Но тогда Кёджуро точно потопает за ним, а там вода быстро смоет этот головокружительный аромат его пота. Аказа обожал, как пахнет Кё после секса. Так что душ подождёт. — Что? — не понял Кёджуро, который наверняка уже давно и думать забыл, о чём они говорили до. — Будто ты не хотел, чтобы я втянул тебя в эту авантюру и далее по списку, — он провёл губами по округлой линии плеча, вдыхая любимый запах и оставляя в конце своего короткого пути лёгкий поцелуй. — На что ты там пытался мне жаловаться… — Немного хотел, — с тихим смешком признался Кёджуро. Аказа знал. Аказа знал Кёджуро. И всё же оставался один момент, который он не понимал до конца. Прежде он не придавал этому большого значения, довольный тем, что ему достался такой понимающий партнёр, но сегодня… Он впервые задался этим вопросом и теперь ему было жутко интересно услышать ответ от Кёджуро лично: — Ты всегда с таким пониманием относился к моей работе. Неужели ни разу не ревновал? — Ревновал, конечно, — совершенно спокойно сказал Кё, поворачивая голову к собеседнику. Взгляд его был тёплым, но серьёзным. — Я просто не хотел тебя терять из-за ревности. Если бы ты мне изменять начал, тогда другое дело. Но одна лишь ревность?.. Ты мне слишком дорог, чтобы рушить всё вот так, в то время как никаких реальных поводов подозревать тебя в чём-то ты никогда не давал. Мне слишком дороги мы. Аказа не знал, что на это ответить. Внутри было так много всего. Он даже не мог вдохнуть нормально — настолько в груди стало тесно от распирающих эмоций. К счастью, Ренгоку сам избавил его от необходимости как-то реагировать и перевёл тему. — Кстати о твоей работе. Что теперь собираешься делать? — Не знаю, — Аказа лениво потянулся, после чего, не ощущая ни капли беспокойства по поводу увольнения, вновь прижался к Кёджуро, теснее и сильнее. — Пойду к Мицури в танцевальную студию устраиваться. Или открою свою, как всегда мечтал. Кстати, — хитро усмехнулся он, по-доброму передразнивая недавний способ Кёджуро сменить тему, — об оральных компенсациях. Что-то не помню ничего орального сегодня. — Потому что ты ничего мне ещё и не компенсировал, — рассмеялся Кёджуро. — Или думал, это я буду тебя ублажать за такую подставу сегодня? Интересный ты, конечно. Аказа улыбнулся, наблюдая за тем, как этот странный, лежащий рядом человек от души веселится. Аказа, безусловно, знал Кёджуро. Но не всегда его понимал. Впрочем, так ли это было важно, когда в груди по-прежнему уютно ворочалось это тёплое чувство. И никуда не собиралось исчезать.