Иней

Высокое, прекрасное, величественное древо раскинуло свои белоснежные, ослепительно сверкающие ветви, затмевая всё пространство. Длинный белый шарф красиво развивался вместе с шинелью и пепельными волосами. Фиолетовый взгляд был устремлён на совсем ещё молодую, худенькую ветвь. Она блистала морозным инеем и... хрусталём? Дух России явно озадачен. Его дитя в опасности? Или оно страдает? А может быть его совсем молодой сынок напуган? Хрусталь - слёзы, а слёзы - боль. Ваня всматривается серьёзнее и, протягивая руку к концу ветви, начинает исчезать. Пусть нарушит некоторые правила, но своё творение он не бросит. *** Маленький мальчик сидит на мокрой улице, кутаясь в шарф (мало чем помогающий, впринципе). Он плачет, ему страшно. По правде страшно. Гражданская война пугала любого, особенно такого маленького и беззащитного ребенка, как он. Ему наказали ждать здесь его единственные близкие: Максим и Матвей. И по всей видимости, ждать ему придётся долго и одному. Он уже ничего не слышит и не обращает внимания на стойкие сибирские холода, на метель, и на то, что на его лице уже замёрзли слезы, а просто сидит и ждёт, когда это закончится. - Дитя, - неожиданно разносится теплый и заботливый голос по пустынной улице, пугающий мальчика. - Что ты здесь делаешь, да ещё и один? - Мужчина настроен крайне дружелюбно и не похож ни на белых, ни на красных. На нем странная нейтральная шинель, высокие ботинки, чем-то напоминающие ботинки большевиков, длинный белый шарф, уходящий куда-то далеко за силуэт и сильно развивающийся на сибирском ветру, и светлая ушанка с пышной шерстью. - Прячусь... - еле звучно говорит ребенок, сжимаясь ещё сильнее. - И жду... Незнакомец подходит ближе и, обойдя мальчика, садится на корточки, тем самым закрывая от снежных бурь. - Я Ваня. А как тебя зовут? - спрашивает, на деле прекрасно зная ответ на вопрос, ведь имя давал ему сам, и делает это для того, чтобы не спугнуть Коленьку сильнее. - К-Коля... - голос хриплый, тихий и промерзший. - Какое милое имя, Коленька, - Ваня осторожно тянет руку к лицу малыша и поправляет шарф. - А кого ты ждёшь? - вновь знает ответ заранее, а спрашивает - пытается втереться в доверие испуганного дитя, которое может ждать только двух человек: Томска и Омска. - Старших братьев... - после недолгого молчания шепчет Коля. Россия подмечает, что собеседник слегка расслабился, но продолжал съёживаться из-за холода, иногда подрагивая. Ванино сердце, принадлежащее физическому телу, давно покоится во льдах вечной мерзлоты, но кажется будто сейчас оно снова внутри, сжимается, и давит с дикой болью, разливаяющейся не только по телу бренного мира, но и по душе Ваниной, которая ярко рисует перед глазами детские воспоминания полные боли и страха. - Мне страшно... - голос дрожит, в глазах собирается новая волна соленых детских слёз, и Коля, несмотря на все разговоры старших о недоверии к незнакомцам, тянется к Ване - чувствует, что может доверится. - Тише, тише... - Тихо шепчет Дух Русский, притягивая ребенка в теплые и нежные, родительские объятия, тем самым согревает и успокаивает бедное дитя. - Почему... почему я? Почему Максим и Матвей? Почему мы страдаем? Это из-за меня? Я недостаточно ответственен и внимателен? - тихо хнычет Коля в грудь России. "Кто ему такого наговорил?" - мысленно спрашивает Ваня. - "Кто бы он ни был, клянусь, увижу, расчетвертую. Если он, конечно, смертный. Хотя вряд ли кто-то из городов стал бы так говорить." - Ну, чего ты, милый? Причем здесь ты? - голос мягкий и теплый говорит с явной заботой. В ответ лишь плач, но без такого дрожания как прежде. Все же, чтобы окончательно отогреть Колю, Ваня расстёгивает свою шинель и прижимает несчастное дитя к теплой груди, кутая под, на удивление Коли, очень толстое и тяжёлое пальто, гладит по волосам и убирает промерзший и мокрый насквозь шарф. - Мне говорят, что я... Я должен быть ответственным за всё, что происходит здесь... А значит... В войне тоже я виноват? - смотрит Коля плачущими холодно-голубыми глазами на лицо собеседника, которое полно сострадания. - Ни в коем случае. Ты - бедное дитя, подвергшееся чьим-то дурным мыслям. Никогда не бери на себя ответственность за других людей. - Ваня бережно берёт лицо в руки и окончательно утирает слёзы, а продолжает говорить уже шепотом. - Коленька, прошу пообещай мне кое-что. - глаза детские, ещё совсем чистые, смотрят сквозь душу. - Пообещай, что никогда не будешь больше так о себе говорить. Эта жизнь не спрашивает чего мы хотим от неё, она составляет испытания нам и нашим близким, в которых мы никак не виноваты. - Но... Но почему? Почему она это делает? - Потому что жестока. Также жестока, как и судьба. - Ваня делает паузу и целует погрустневшего Колю в лоб. - Просто знай, что все испытания ты преодолеешь. Я верю. И ты верь. И только, когда ты поверишь в это, Коленька, ты сможешь превзойти судьбу и идти дальше, не смотря на все трудности. Обещаешь? - Ваня сжимает маленькие ладони в своих и грустно улыбается. Коля в ответ кивает, обретая надежду на хоть какое-то будещее. Ваня смотрит далеко за спину мальчику и видит два силуэта, которые тут же узнаёт. Он расстёгивает ушанку, надевая на Колю, со словами: "Тебе нужнее", и поднимается на ноги. - Мне пора идти, - с грустной улыбкой, смотря сверху вниз на ребенка, говорит он. И уже начиная отходить добавляет. - Мы ещё встретимся, Ново-Николаевск. - Постойте! - у Коли глаза круглые от последнего обращения. Еле поднимается на ноги и кричит, вытянув руку в след идущему. - Ваня! - Но силуэт не оборачивается. Ушанка сползла почти на глаза, и Коля уже слышал крики Матвея и Максима, но он продолжал стоять и смотреть на медленно растворяющийся в снежной буре силуэт Вани.