Армину к лицу красная помада.

«Твоя комната, будто говорит о тебе, Жан» — Послышалось за спиной и отдалось в самое сердце, заставляя его стучать быстрее, словно отбиваться от грудной клетки и назад. «Она готова рассказать твою историю» — Ангельский голос был совсем тихим, но заставлял чувствовать звон в ушах. Слышался шорох по навешенным плакатам любимых актеров, групп и прочего-прочего-прочего под тонкими, изящными юношескими пальцами. «Хранилище твоих воспоминаний, роста, желаний» — Голос становился ближе, четче. А у Жана в ушах теперь стучало собственное сердце, руки мелко дрожали. «Даже эти игрушки – могут рассказать о тебе многое» — У него прямо перед глазами стоял стеллаж, на котором аккуратно были расставлены остатки детских воспоминаний, за которые он, почему-то, так сильно цеплялся. *** Канун жуткого, но также завораживающего праздника – Хэллоуина. Детишки будут переодеваться в забавные, а может, слегка жутковатые костюмы и расхаживать по окрестностям их города, звоня в каждую дверь со словами: «Сладости или жизнь». Некоторые даже умудряются соревноваться на какую-то мелочь: выигрывает тот, у кого больше конфет. Подростки – тоже не исключение. Но в их небольшом городке только самые загнанные старшеклассники будут ходить и выпрашивать конфеты по домам. Они привыкли, что устраивают вечеринки у кого-нибудь одного дома. Естественно, всю школу в одном доме не соберешь, поэтому зачастую приглашались друзья и друзья друзей. И Жан не исключение. Ему до жути нравятся подобные мероприятия, потому что на них к нему проявляется некое «особое внимание», которого он так жаждет. Но не на этой вечеринке. Он все ждал, пока его пригласит сам основатель, а может даже попросит подготовиться к вечеринке и позвать на нее девчонок, но увы. Позвали его в последний момент, за пару дней до начала самого праздника, со словами: «чуть тебя не забыли». Обидно, злобно, но не отказываться же от праздника, которого он так ждал практически весь год? *** Листва уже осыпалась на асфальт под силой дождя. По окнам в школьном коридоре с огромной силой ударялись капли, рассыпаясь еще на тысячи маленьких частиц. Клетчатая рубашка ложилась по юношескому телу складками, а за парой расстегнутых пуговиц красовалась белоснежная, видно, только выстиранная футболка. Широкие брюки на высокой посадке – последний писк моды, а за ней Жан упорно гнался. На деле – если бы не школьный «дресс-код», на который практически все, к несчастью директора, забивают, то Жан бы пришел сюда в своей новенькой кожаной курточке. Подарок отца на последний день рождения. Только вот, так называемый, отец – подарил ее, точнее, отправил посылкой с другого конца света, в разгар лета, даже несмотря на то, что день рождения у Жана весной, и летом эту куртку никак не натянешь. С приходом долгожданной осени он не снимает ее. Она вся пропиталась его духами, он даже запрещает матери относить ее в химчистку, не смотря на все уговоры: уж настолько любит. Наступил день самого праздника. Кто-то уже по школе расхаживал в костюмах, выпрашивая у одноклассников конфеты с громким смехом. Кто-то просто планировал вечеринку, приглашения на которую еще даже не были разданы. А Жан.. Жан просто ждал. Дома его так же, как и он его, ждал выглаженный костюм, висящий на вешалке прямо на двери его комнаты, лак для волос и духи. Все, что может потребоваться для создания его костюма. Костюм, к слову, чтоб лишний раз не тратиться, был взят у отца, который оставил Жана еще совсем маленьким. Мать все еще продолжает посвящать уже взрослого сына в сказки про то, что его отец моряк дальнего плавания и он обязательно вернется через год. Но прошел уже не один и даже не четыре года такого ожидания. Устал. Поэтому самым оптимальным решением было взять отцовский костюм, который давно пылился в кладовой, и раскрасить его под себя. Может, как месть за все те дни рождения, в которые Жан так упорно ждал его подарка, а лучше приезда. Не было ни того, ни другого. Жан расхаживал по коридору школы, слоняясь по кабинетам. Витал в своих мыслях о том, как тот, кто ему до жути интересен, придет на вечеринку и пригласит Жана потанцевать под музыку с акустики. Думал о том, как они будут до жути близко и Жан, набравшись смелости, коснется своими губами чужих. Девушка, что бежала в глупом костюме тыквы, с этой же тыквой на голове, как ободок, без угрызения совести врезалась в Жанову грудь и даже умудрилась обозвать его. — Саша, — Жан вскинул бровь, слегка отшатнувшись назад. — Жан! Твою за ногу, что ты тут расхаживаешь на моем пути! — Браус выглядела до жути занятой, может, даже слегка деловой: спешила куда-то с такой силой, что людей с ног сбивала. — Ничего, что ты в меня врезалась? — Жан покрепче схватился одной рукой за лямку своего портфеля, что висел на одном плече, а пальцем свободной руки ткнул тыковку на темных волосах. — Куда бежишь? Она только озлобленно на него посмотрела и хмыкнула, сложив тонкие руки на груди. — Готовлю Конни костюм! — Выдохнула, будто уставшая, и обиженно отвернулась от Кирштайна. —На вечеринку идешь? — Ее «обидок» никогда не хватает надолго: быстро отходит и в следующую секунду, стоит лишь вновь повернуться на нее, на ее белоснежном лице уже горит улыбка. — Конечно иду, шутишь что ли? — Жан, видимо, заразившись чужой улыбкой тоже оголяет зубы в легкой усмешке. Саша всегда была такой: еще с самого детства они притерлись друг другу, чуть не подравшись за коробку конфет на новогоднем празднике, а позже и образовалась компания из их общих друзей. Браус общительная, так что знакомых у нее полно, но вот настоящих друзей, как Конни или тот же Жан – лишь трое. — Ну, вот не стой у меня на пути, а лучше костюм иди делай! — Девушка в ту же секунду, с неимоверной силой отодвигает юношу у себя с пути и удаляется вдоль по школьному коридору, видимо, в туалет. Жан даже опомниться не успевает, как оказывается, словно белая ворона, среди кучки людей в костюмах, которые очень подозрительно на него смотрят. Вот ведь не думал, что в этом году в школьный дресс-код введут хэллоуинские наряды. Остаток дня тянулся до жути долго. Жан что-то рисовал на полях своей тетради, иногда записывая под диктовку нудные лекции учителей. Пришлось даже на классный час остаться, чтоб им рассказали о вреде алкоголя, даже не смотря на то, что все прекрасно понимают, что подростки их, особенно в этот день, не послушают. Иногда Жан задумывается о том, как все пришли к этому празднику и почему в их маленьком городке его так усердно празднуют. И этот день не исключение: Кирштайн вновь тупил в одну точку, раздумывая об этом и крутил ручку в своих пальцах, пока не понял, что «одной точкой» стал его одноклассник – Армин Арлерт. Они с Жаном не особо общались, потому что общих интересов, как казалось, не было. Армин любитель книг, а Жан любитель походить в кино, снятые по тем самым книгам. Но иногда им все-таки удавалось поболтать и, как Кирштайн понял, Армин не такой уж и плохой парень. Познакомились они с ним куда раньше. Конечно, на переменках от уроков Жан, будучи достаточно буйным подростком, мог позадирать Армина, а затем столкнуться с его до жути назойливым и противным лучшим другом. Там образовывалась драка, а после нее – Жану героически обрабатывал раны тот же Арлерт. Только вот выдавить из себя слова благодарности, смотря на то, как Армин заботливо протирает ему ссадины на лице, почему-то не удавалось. Даже просто извиниться за свое поведение.. Сердце будто пропускало удар, когда он пытался собрать все слова в кулак. А еще Жан стал чаще лезть в передряги. Лишь для того, чтоб Армин молча, может чтоб не портить свой статус «хорошего мальчика» обработал ему раны и заботливо налепил глупые пластыри с различными рисунками, которые выуживал из глубин своего рюкзака, прямо Жану на лицо. Он, почему-то, ни капельки не стыдился того, чтоб походить с этими мультяшными, даже в какой-то мере детскими пластырями несколько дней. Потому что Армин. И Кирштайн никогда не мог объяснить свою заинтересованность в нем: они толком и не общались, а ему все больше и больше хотелось невзначай прикасаться к длинными, пшеничным прядям своими грубоватыми, от постоянных тренировок, пальцами. «Твоя комната, будто говорит о тебе, Жан» Жан распахнул глаза до такой степени, что сам удивился. Он на мгновение замер, будто в ступоре. Эта фраза, сказанная точно Армином, никак не выходит из головы, а главное – Жан никак не может вспомнить о том, откуда она взялась. Нет ни единого воспоминания об этом дне, о такой ситуации, когда Армин мог остаться у него дома или хотя бы просто зайти, на тот же чай. И сколько бы он об этом ни думал - ни одна мысль не лезла в голову. *** Половицы в комнате издавали неприятный скрип, прогибаясь под его весом, стоило Жану только зайти. Затворив за собой белую дверь, на которой висели плакаты и различные вырезки из популярных журналов, юноша пробрался внутрь, оставляя рюкзак у кровати. Небольшое зеркальце, висящее среди таких же, как и на двери, плакатов, предстало перед ним, и он мог разглядеть свое отражение в зеркале: Кирштайн сразу же подмечал детали, которые нужно подправить для праздника. И первым делом он взялся за волосы: расчесал, уложил гелем, оставив одну небрежную прядь висеть, словно она только-только выбилась из идеальной укладки. Лицо помазал кремом, что благополучно «одолжил» у своей матери, а за этим – принялся рисовать себе маленькую дорожку от уголка губ до самого подбородка – кровь. Рисовал все так же одолженной у матери помадой и тоненькой кисточкой, которая осталась у него с времен, когда еще совсем маленьким ходил на дополнительное занятие по рисованию. Рука никак не поднималась выбросить. На шее нарисовал точки тенями, что как и прежнюю косметику нагло умыкнул у мамы, будто укус самого вампира, а затем, этими же тенями, подвел глаза, чтоб выглядело так, словно он устал. Костюм сел просто идеально. Юноша и поверить не может, что его полноватый, по рассказам матери, отец мог выглядеть когда-то так же, как и Жан сейчас. Это просто удивительно! Верхние пуговицы остались слегка непристойно расстегнутыми. На ногах, по привычке, остались кеды. *** Путь до дома, где пройдет сие мероприятие оказался до жути волнительным. Дождь благо прекратился, так что костюм остался цел и невредим. Огоньки, тыквы, что люди оставляли на улице, сияли очень ярким светом, заставляя прочувствовать атмосферу праздника и влиться в нее. Детишки, как и полагается, надевали самые глупые и забавные костюмы в мире. Жан знал, что объект его симпатии с вероятностью сто процентов будет там и что ему придется всеми силами завоевывать его внимание, поэтому волосы чуть ли не дыбом вставали от волнения. Шумная музыка, смех и крики – вот, что описывает это место. Некоторые уже во всю распивали спиртное, когда Жан только вошел. А он.. Он лишь искал глазами его. Его, сидящего на скромном диванчике с красно-белым пластиковым стаканом в руках. Его, с этими глупыми детскими, кошачьими ушками на голове. Его, с такими же кошачьими усиками, нарисованными прямо на белоснежной коже поверх еле заметных веснушек. Его, с длинными трепещущими ресницами и взглядом, который будто тоже ищет кого-то. Но кого Жан так и не понял потому, что стоило им столкнуться взглядами – отвел свой. И больше не поднимал, потому что не хотел, чтоб идеальную, как для вампира, в которого он сегодня был наряжен, бледную кожу портил сахарно-розовый румянец и краснеющие уши. — Жа-а-ан, — Протянул кто-то из толпы и тут-же вывалился на него, чуть не пролив сидр на белоснежную рубашку. — Конни, ты уже наклюкаться успел? — Жан вскидывает брови и сразу же придерживает друга под руку, изымая из его рук напиток. Конни всегда было достаточно понюхать пробку от детского шампанского, чтоб быть в ударе. А тут, видно, не один и точно не два глотка настоящего сидра. — Сегодня праздник! Сладости или жизнь! — Он схватился за Жановы плечи и выпятил зубы, изображая злобного монстра из новомодных фильмов ужасов. — Ага.. — Жан лишь жалобно свел брови и усадил Спрингера на большущее, мягкое кресло, забрав у него при этом напиток. На таких вечеринках стоит быть куда осторожнее, чем кажется. А особенно осторожным нужно быть Конни, который до жути невнимательный, рассеянный и доверчивый. Отовсюду шумели люди, играла до жути громкая музыка, а дом, словно елка, весь светился в гирляндах и различных украшениях. Кто-то, видно, в таком же состоянии, как и Конни, выставлял детишек, что пришли за конфетами, за дверь и этого «кого-то» это безумно забавляло. Белоснежная макушка была, как лучик света в этой свалке. Жан ненароком поглядывал на него: такого скучающего и до жути забавного в этом глупом костюме кошки. — Армин. — Привет, — Арлерт улыбнулся так ярко, что у Жана тут же подкосились ноги. — Привет, да, — Он неловко посмеялся. В ушах уже стоял звон, а музыка значительно приглушилась на фоне чужого, ангельского, голоса. — Нравится тебе тут? — Клишированный вопрос, который сам сорвался с дрожащих губ, лишь бы попытаться завязать с ним разговор. — Сказать честно – нет. Я пришел сюда только ради Эрена, а на деле совсем не люблю подобного рода мероприятия, — Армин говорил четко, без единой запинки. А еще Жан заметил, что тот не поднимает на него глаз. Светлая, отросшая челка цеплялась за ресницы, а основная часть волос почти лежала на плечах. Может, Армин считает, что ему давно пора подстричься, но для Кирштайна такой вид его волос наиболее приятен глазу. — А тебе? Жан округлил глаза, видимо, погрузившись в мягкий тембр чужого голоса, не обращая внимания на какофонию остальных звуков, и совершенно был не готов к вопросам. Юноша был готов лишь слушать чужой голос часами, нет, сутками напролет. — Нет, тоже нет, — А на деле Жану нравится абсолютно все, что связанно с Армином. Нравится даже то, что они общаются на приевшиеся всем темы в дали от всех. А еще Жану до жути нравится, как на Армине сидит эта водолазка. Парень усаживается рядом на этот тесный, обшарпанный диванчик, стараясь лишний раз не создавать неловкости между ними. Одно лишь соприкосновение коленей может стать для него отправной точкой, чтоб залиться до жути ярким румянцем. — Тогда зачем ты тут? — Армин шутливо приподнимает бровь и вновь одаряет Жана такой яркой улыбкой, что тот и сам начинает глупо улыбаться. Кирштайн залпом допивает содержимое стакана, что притащил с собой. И плевать, что он взял его у Конни; плевать в целом уже на все. Через пару секунд наступает желанное наслаждение. То, с какой горечью и одновременно яблочной кислинкой разливается напиток по горлу – заставляет почувствовать себя увереннее. Хотя, это скорее всего банальное самовнушение, потому что сидр не может так быстро опьянить. — А знаешь, — Жан напрочь игнорирует чужой вопрос, поднимаясь с места и протягивая Арлерту руку. — Если нам так здесь не нравится, то почему бы не уйти? — Он вздымает брови, а затем сразу же их хмурит, сверля уверенным взглядом молочную кожу на чужом лице. — Что прям.. Сбежать отсюда? — Блондин немного сомневается, оглядывая толпу, а затем поднимает на Жана такой же, полный уверенности взгляд, хватаясь за его крепкую ладонь своей, в каком-то смысле(по сравнению с чужой рукой), хрупкой рукой. *** Ушли они поздно. Часы уже давно пробили двенадцать, и Жан видел, как Армин все еще слегка сомневается в содеянном. Как бы иронично не звучало, но полная, прямо, как в фильмах ужасов, луна сверлила их своим осуждающим взглядом, но немного позже будто смягчилась, принимая их в объятия ночи. Улицы уже пустовали, лишь изредка мог пройтись кто-то, от чего они шутливо пугались и кричали, заставляя прохожего тоже вздрогнуть, а кого-то может удалиться прочь в быстром темпе. Зеленая поляна, что под покровом ночи выглядела темно-синей, встретила их такими же объятиями, как и луна. Армин разлегся прямо по траве, держа в руках бутылочку того самого сидра, который они пили еще в доме. Они благополучно стащили себе по бутылке и тихо скрылись за задней дверью небольшого домика. Жан чувствовал себя до жути свободным и так же до жути неправильным. Но он с Армином, значит все уже более чем правильно. Кирштайн последовал чужому примеру и улегся рядом, уложив свою руку на чужую, от чего Армин, вздрогнув, повернулся на него. — Не жалеешь? — Черта с два! —Вдруг выкрикнул тот и громко рассмеялся. — Я чувствую себя самым свободным, — Его взгляд лег на луну, что изредка скрывалась за серыми тучами и так ласково обрамляла их лица. Такое чувство, что Армин вбирал в себя весь лунный свет, заставляя свою кожу еще более прекрасно сиять. Ночное небо приковывает свой взгляд к себе, вынуждая следить за тем, как плывут сияющие звезды по темно-синему холсту. А еще к себе приковывает взгляд Армин, который так бездумно разлегся на траве, будто они с Жаном знакомы всю жизнь. — Я тут подумал, — Вдруг начал Армин и вновь повернулся на Жана, разворачиваясь на живот. — Твоя комната ни чёрта тебя не описывает. Жан резко вскидывает брови и поднимается в сидячее положение, поворачиваясь на Армина корпусом. — Ты следовал лишь примеру твоих друзей, может, чтоб показаться крутым и самостоятельным в их глазах, расклеив всю комнату плакатами. Единственное, что могло тебя описать – детские игрушки. — Что произошло в тот день? — Жан бегло смотрел на чужое лицо, полностью пропуская мимо ушей чужие рассуждения. Он бы послушал их, да с большим удовольствием, если бы Армин не затронул тему, которая беспокоит его уже не первую неделю. Парень приоткрывает рот в немом вопросе, который так и не решается спросить. Армин заливается смехом и изящно прикрывает рот своими тонкими пальцами. — Конечно ты не помнишь, — Он продолжает смеяться, а смех его звучит больше, как насмешка над вторым. — Ты упал и сильно ударился головой. Понимаю, звучит как шутка, но это правда, — Его лицо сменяется доброй, нежной улыбкой. — Мне доверили провести тебя до дома, а ты, видимо, не подумав позвал к себе. У Жана по чуть-чуть начал складываться пазл в голове. Чужой голос звучал так ангельски не потому, что Жан по уши влюблен, а потому что у него гудела голова и звенело в ушах. Он и сам начинает заливаться смехом: бархатным, а может слегка жутким, будто злодей-антагонист, когда его наконец повергли. — Я себе голову ломал все это время! Совсем не ожидал, что развязка окажется такой. Армин подхватывает его смех, зарываясь лицом в свои руки и напрочь стирая кошачьи усики, что были нарисованы на лице. — Ты выглядел тогда до жути забавно, — Он поднимает голову, все еще прикрывая рот рукой. — Забавнее, чем сейчас с этой размазанной помадой на подбородке. — Это часть моего костюма! — Жан хлопает руками по своим ногам, обиженно поворачиваясь на Армина. — Ты не понимаешь! — Конечно не понимаю! — Теперь Армин поднимается и усаживается напротив парня, вскидывая руки в позиции: «сдаюсь-сдаюсь». — У тебя с собой есть эта помада? — Блондин чуть склоняет голову на бок, словно щенок. — Да, я, кажется, брал ее, чтоб подправлять.. — Кирштайн копается в глубоком кармане брюк, выуживая оттуда темную упаковку старенькой помады. — А что? — Он протягивает ее в чужие руки, приподнимая бровь в недоумении. — Ничего, — Армин крутит ее в руках некоторое время, не спуская с нее взгляда, будто бы держит целое состояние. Открывает помаду, слегка прокручивает флакончик, и из-под светлой окантовки показывается красная, вульгарно яркая, помада. Армин поднимает глаза на Жана: яркие, голубые, что при лунном освещении кажутся только глубже. В них будто бы огоньки начинают искриться, а губы трогает легкая ухмылка. — Расскажи мне что-нибудь, Жан. А его из колеи выбивает. Словно током шарахнуло – замер. Рот остался открытым, а глаза округлились до такой степени от звучания чужого вопроса, что он еще пару секунд просто рассматривал одну точку на чужом лице. — Рассказать? — Жан выглядел одновременно напугано и взволновано. Волосы, что были собраны в укладку уже давно растрепались и спадали по его лицу, делая из него последнего сорванца. «Соберись, Жан, соберись». — Да, например то, почему ты позвал именно меня сюда, — Армин все еще крутит флакончик с красной помадой в руках, выглядя при этом до жути заинтересовано. Мягкие пряди стали влажными, видимо на траве остались капельки дождя, которые они вобрали в себя. — Эм, ну, — Жан по привычке потирает шею, отводя взгляд куда угодно, но только не на Армина! — Случайно, как-то вышло, — Тот тихо хихикает, поджимая уже бледные губы. — Правда? — Парень подносит помаду к своим губам и глядя прямо на Жана мажет их. Губы сразу принимают неестественный оттенок, от чего у Жана выступает испарина на лбу. — И это совсем не потому, что ты кровожадный вампир, который решил заграбастать мою кровь себе? — Нет, что ты, — Ему сейчас точно не до юмора. Руки потеют и от этого никак не избавиться, сколько бы он не пытался вытереть их об штанину. Взгляд медовых глаз все еще лежал на губах Армина. И только сейчас он словил себя на мысли о том, что до жути хочет узнать вкус этой помады. — Я, эм, — Жан мял свои пальцы, стараясь прийти в себя хоть на секунду и выдать что-то, что могло походить на связный ответ. — Просто увидел, как ты скучаешь и.. Как-то само в общем, — Его улыбка выглядела такой глупой, но это было единственное, что Жан был способен выдавить из себя. — И это совсем не потому, что я тебе нравлюсь? — Что? Он на секунду потерял связь с реальностью. Кончики ушей предательски загорелись красным, а рот приоткрылся, видимо желая выпалить первое, что придет в голову, как он любит. Кирштайна эта привычка когда-нибудь погубит. Погубит настолько, что даже сейчас он смело, но до ужаса раздраженно, от наглости чужого вопроса, выпаливает: — Это уже ты себе придумал! Жан не ожидал, что Армин рассмеётся в ответ на его фразу. Так громко и звонко, что это возвращает его в реальность. — И правда, что я себе надумал? — Армин выглядел смущенным. Тоже мял свои пальцы время от времени, не поднимал на Жана взгляд, но на лице все еще красовалась эта ухмылка. — Не думаешь, что для исполнения образа вампира тобой, тебе нужны следы от помады на рубашке? — Что? — Вновь вторит Жан, заставляя шестеренки в голове работать с двойной силой. Ему нужно время. Очень много времени, потому что события сегодняшнего дня заставляют его голову кипеть настолько, что из нее исходит пар. Армин подвигается ближе и берется за одну сторону слегка расстегнутой рубашки и оставляет блеклый отпечаток своих губ ближе к линии пуговиц. — Я об этом. Жан молчит. Замирает на секунду, осенний холодок больше не трогает его щеки, игриво пощипывая. Теперь он весь горит, медленно опуская взгляд на чужую макушку. Следы от помады становились ярче, увереннее, пока Армин не перешел на надгрудинную ямку, смущенно оставляя помаду и там. — Весь горишь, — слова Арлерта вновь остаются без ответа. А он поднимается все выше, вверх по шее, оставляя на нем все более блеклые следы. Теперь, это, видимо, его новое пристрастие, потому что никак иначе Жан не может описать то, что он делает. Сердце учащенно бьется, парень не знает куда себя деть. Хочется спрятаться, убежать подальше с криками, лишь бы не чувствовать эту всепоглощающую смущенность. Руки уже дрожат, а ощущение волнения пробирает до самых кончиков пальцев. — Я же могу? — Когда Армин оказывается лицом к лицу с Жаном, а щека второго полностью покрыта блеклыми следами от помады – ему уже ничего не остается. Он чувствует, как его оковывает цепями сомнения, как в груди что-то с треском лопается, словно воздушный шарик. Грудь вздымается и опускается так быстро, будто он только что кросс пробежал. Осенний ветер приводит его в чувства. В нос бьет запах влажной травы и чужих, до жути сладких, а может даже яблочных, как сидр, духов. Не выдерживает. Сам поддается вперед, неловко соприкасаясь сначала носами, а затем губами, размазывая по своим остатки, как оказалось, совсем не стойкой, помады. Армин укладывает свои руки на чужие предплечья, зажмуриваясь так, будто боится темноты. По груди разливалось тепло. Такое нежное, словно пробравшийся в зашторенную комнату лучик летнего солнца. Жана теперь интересовал только Армин и только его мягкие, в каких-то местах покусанные губы. — Ты совсем не умеешь целоваться, — Оставляет колкий комментарий Армин, ткнув пальцем Жана в живот. Ветер развивал его волосы и они нарочито лезли прямо в лицо. — Ты же научишь меня? — Жан, с остатками этой же помады на губах нелепо улыбнулся. Рука сама потянулась к чужим волосам, заправляя их за ухо и оголяя углы чужого профиля. — Научу, конечно.