Выслушай

— Просто выслушай меня, Джонни. Гоуст сидел на невысокой скамейке в тихом и тенистом месте. Людей было очень мало, и потому никто не слышал, как высокий человек в черном говорит вполголоса. Он сидел, положив локти на колени, и крутил в руках предмет, который находился у него довольно продолжительное время. Он сам никогда не имел такого и не думал заводить. Не понимал необходимости и той ответственности, что наступает, когда ты берешь в руки это. — Мы много раз говорили с тобой, — глаза Саймона в тени капюшона толстовки следили, как пальцы очерчивают контуры предмета в его руках. — Хотя говоришь ты в основном всегда, я лишь поддерживаю разговор. Я не люблю болтать. И ты это знаешь. Но изначально именно ты поставил такие условия. Негласные. Чтобы я всегда отвечал тебе. И я не спорю. Мне даже нравится с тобой разговаривать. Даже когда ты несёшь откровенную пургу. Или говоришь о том, что мне не нравится. Пытаешься вывести меня на эмоции, зная, что не выйдет. Мимо прошла пожилая пара. Он не поднял головы, проследив по теням за их передвижением. Огладил ладонью предмет в руках. Когда тишина восстановилась и негромкие шаги стариков затихли вдалеке, он вновь заговорил. — Ты должен знать. Что тебе не нужно вызывать мою реакцию или ждать ответа на вопрос, который задаешь косвенно. Ты прекрасно знаешь, что я отвечу. Ты ведь помнишь тот вечер на авианосце. Тогда мы хорошо поговорили. Я почти прямо тебе сказал. Но ты включил дурака и ломал комедию. Конечно, я вспылил. И врезал тебе. — Райли невесело усмехнулся. — У тебя тоже рука тяжёлая. Мы тогда с тобой хорошо друг другу рожи начистили. Ветер мягко пригнул верхушки деревьев, огладил листву, прошёлся волной по сочно-зеленой траве. Солнце светило ярко, но не жарко — ласково. Райли вдохнул запах цветов, что принес с собой ветер. Вдохнул ещё раз. Глубоко. Задержал дыхание, сжал челюсти. Зажмурился, но продолжил. — Ты спрашивал меня о моей семье. Я все откладывал этот разговор. Не хочу ворошить прошлое. Оно и так не отпускает меня. Я помню, что ты рассказывал о своих родных. Мне жаль, что отец бросил тебя. Но ты смог вырасти в хорошего парня и без мужского плеча. Черт, Джонни... Я не хочу звучать, как батя... Тем более после того, что... Гоуст поднёс руку к лицу, сжал пальцами щеки, прикусил фаланги и медленно отнял ладонь от лица. — Ты скажешь, что ничего такого и не было. И будешь прав. Для тебя, может, и не было. А мне начать доверять человеку настолько — очень сложно. Тот наш поцелуй... Черт, ты даже не знаешь, как ты меня тогда напугал. Да, я могу бояться. Как и все люди. Но мне понравилось тогда, и ты это почувствовал. Все изменилось после. Верно? Ты стал сдержанней, послушней... И неосторожней. Я предупреждал тебя, помнишь? Сколько раз я предупреждал тебя, идиот?!? Его злой шепот унесся вместе с ветром прочь, не отличить по звуку было даже. Одинокая плечистая и темная фигура на белой скамейке. Он был как будто вырезан из темного картона и приклеен на глянцевую страницу журнала с изображением зелёного луга и голубого неба. Он и чувствовал себя сейчас точно так же. — Я не пришел в тот день сюда. Прости меня за это. Я не смог. Не смог бы я смотреть на то, как... Слышать залпы и... У меня нет парадной формы. Сдерживать копившееся в глазах и душе не было больше сил, и влага потекла по его небритым щекам. Он наконец раскрыл то, что крутил в руках — небольшая книжица в затертом переплёте. Страницы были волнистыми и в разноцветных потеках. Капитан отдал ему это после похорон. Все листки исписаны и изрисованы. Схемы, люди, техника, координаты. Чего там только не было. Было также много портретов. И в основном его, Саймона. Изображение начало двоиться, и Гоуст зло вытер глаза. Он не помнил, когда последний раз его ресницы так намокали от слез. Разве что в детстве. Последние две странички были чистыми, лишь на одной в самом верху надпись. Дурашливая, будто несерьезная, но прямая и острая, бьющая насмерть, как копьё. "Если ты это читаешь, Сай, значит, я сдох. Потому что никто не смеет трогать мой дневник. Я люблю тебя, Саймон. Знай это. Можешь сколько угодно брыкаться и отрицать, но и ты меня. Ха-ха. До встречи". Райли закрыл книжицу, убрал ее за пояс и встал со скамейки. Обернулся за спину, потом развернулся и пошел на зелёное поле. Поле, расчерченное ровными рядами белых крестов. Он знал номер и ряд. Дошел и остановился. Джон Мактавиш. Блестящая и равнодушная табличка на белой перекладине креста. Все, что осталось от человека, который делал существование наполненным смыслом. — Я тоже люблю тебя, Джонни. До встречи.