Олларианский вепрь

Иногда Эстебан размышлял о том, не является ли он закатной тварью или иным их родичем, поскольку ничем, кроме как родством с ожившими кошмарами, своего везения объяснить он не мог. Ему везло, как утопленнику двадцать первого дня, но везение это для него ничем хорошим не оборачивалось. В свои девятнадцать он был цивильным комендантом в столице… И всей же столицей был ненавидим с редкостным единодушием. Может быть, таРакана ненавидели чуть ярче, зато его — однозначно дольше и всецело. Ракан тоже его ненавидел — что не удивительно, потому что контуженный Колиньяр умудрился во время их знакомства врезать так, что у того несколько дней зубы шатались. Однако выбора у агарисского выкормыша не было: либо Эстебан, либо Айнсмеллер, у которого смертный приговор и все пороки трижды были отпечатаны на лице лично Создателем. Как не было выбора и у Лионеля, которому хватало одной должности, чтобы походить на выходца, держась на службе только на одном упрямстве. Ведь ненавидели Эстебана не потому, что он был цивильным комендантом. А потому что он был хорош на своем месте как никто, и заменить его было некем. *** Еще одной причиной, почему Эстебана до сих пор не прибили, тот считал один из своих навыков, доведенных до совершенства, а именно — вовремя прикинуться идиотом. Так уж повелось, аж с первого его эра, Килеана-ур-Ломбаха, в начальство Эстебану попадались редкостные самодуры. Ну подумайте, это ж каким идиотом надо быть, чтобы садиться играть с Рокэ, Удача которого не покидает, как сучка, сцепленная с кобелем узлом? И участвовать в заговоре против него… Впрочем, каков господин, таков и слуга: в деле притворной глупости Колиньяр не добился бы таких успехов, если бы не был редкостным придурком сам по себе. Натворить, к счастью, он успел не так много, но и последствия сделанного расхлебывал до сих пор. А заодно обучился многим вещам. Не то чтобы это особо прибавило ему ума… Но терпения — точно. Вот и сегодня, получив распоряжение, он явился к Ракану. Тот скривился, когда Колиньяр снова замер перед ним истуканом, держа на лице выражение туповатое, но благонадежное, как у служаки, мозгов которому хватает только на соблюдение вдолбленных в литой череп законов. Однако в этот раз спустил привычную наглость — Колиньяр ему присяги не давал, кланяться не должен был. Он служил городу и народу, а не ему. Потому-то он до сих пор был жив: город в нем нуждался. Как нуждались в свое время Лионель и Ракан, сделавшие его комендантом. Может быть, у них обоих имелся другой выбор, стоило бы поискать, но… Времени особо не было, как и желания заниматься всеми проблемами лично. Зато был Колиньяр, на которого можно было спихнуть цивильников и людской гнев, используя в крайнем случае как жертвенного агнца и козла отпущения. Эстебан догадывался: они оба считали, что долго он не протянет и будет лишь временной заменой кого-то более удобного и верного. Но такие не находились, и Эстебан уже второй год занимал должность, на которой два предыдущих коменданта не продержались и года. *** Сегодня обычная взбалмошность отступила от Ракана, поэтому суть дела он рассказал четко и быстро, велев начать подготовку немедля. Оказывается, часть монахов собиралась вернуться в Агарис с особо важными артефактами. Вернее, они собирались попытаться. Опять. За попытками доказать, что ему не зря позволили служить, за лечением после очередной стычки, где его чуть не убили, Эстебан пропустил многое. Да что там многое! Он о захвате столицы Раканом узнал только когда направил цивильников на успокоение и защиту граждан после прорыва стен. После же времени следить за новостями не осталось вовсе, и ныне он разгребал последствия этого. Точнее, того, что Ракан в своем стремлении сохранить власть умудрился разругаться в пух и прах со всеми эориями, что раньше его поддерживали. Настолько, что часть из них, особо буйная, схоронилась в лесах под столицей, ведя свою тихую, но на диво эффективную войну. В том числе мешая Альдо как-либо связываться с союзниками за пределами города и выходить из него его людям. Особенно монахам. — Сопроводишь их до Кро и пулей обратно, ясно? Эстебан кивнул и, повинуясь взмаху руки, повернулся на пятках, выходя из зала. Кро. Центральный тракт, много постов, людей тоже сказали взять побольше, и это не считая монахов, которые сами имеют неплохих воинов. Улыбка сама скользнула по губам, но быстро исчезла. Кажется, кое-кто уже отчаялся… Что ж, тем лучше. Чем больше нервничает Ракан, тем больше он лишается разума. И тем больше он совершает ошибок, которые могут его погубить. *** Выделенных двух часов хватило на то, чтобы подготовить себя и гарнизон к поездке. На замену себе Эстебан собирался оставить одного из хуриев, но тот невозмутимо приблизил своего черного мориска к Гогану, всем своим видом показывая, что оставаться в городе не желает, чем только усилил подозрения Эстебана. И верно: они даже до Фрамбуа добраться не успели, как в редкой роще, куда их завела дорога, Эстебан услышал свист. Меч, словно сам прыгнувший в руку с подозрительной легкостью отбил стрелу с черным оперением, но вот с возникшим от столкновения орудий облаком ничего не мог сделать. — Отряд, защита! — еще успел крикнуть он, отдавая приказ к обороне своей жизни, пока отрава не добралась до него, оседая на языке немеющей сладостью. Разрубленный Змей с монахами, но своих людей он потерять не мог, их и так мало! Хурий уже пришпорил своего демонюгу, отправляясь в погоню. За него точно переживать не стоило, тот, как и все кэналлийцы, был что заговоренный. Эстебан выронил меч, прижимая ладонь к лицу и одновременно пришпоривая коня, но следующая стрела попала в фургон прямо перед его лицом, распыляя еще одно дурманно-сладкое облачко. — Да вы издеваетесь… — прошипел Эстебан, чувствуя, как блаженная легкость уносит его сознание в темноту… *** Некоторые факты могут слишком много сказать о человеке и его жизни. Поэтому Эстебан отказывался думать над тем, почему он настолько привык спать связанным, что будить его пришлось похлопыванием по щекам. Он поморщился и, даже толком не проснувшись, инстинктивно схватил зубами посягнувшую на его лицо длань. — Ты еще и кусаешься, сволочь? — с веселым раздражением спросил знакомый до оскомины голос. Эстебан впился в руку чуть сильнее, но после выплюнул, произнеся: — Сам ты сволочь, Окделл! — Эстебан, как мог, мотнул головой, разгоняя дурман, и медленно открыв глаза, спросил: — Кто снотворную смесь делал? — Я! — послышалось от костра. Колиньяр сосредоточил взгляд на источнике и кивнул: — Что ж, меньшего от вас, Мэллит, я и не ожидал. Хорошая работа. Девушка зарделась, а Ричард, стоявший рядом, потрясая рукой со следами чужих зубов, обиженно нахмурился: — Почему только с ней ты не ведешь себя как скотина? — Во-первых, потому что она дама, — начал пояснять Эстебан. — Во-вторых, я просто соблюдаю этикет, ведь мы недостаточно близко знакомы для панибратства. В-третьих, в отличие от вас, гадов, она ни разу не попыталась убить меня или искалечить. — Я не пытался тебя убить или искалечить, — заметил Придд, поднимая ветку и разглядывая уголек на ее кончике. Жизнь в лесу пошла ему на пользу, хоть на человека начал походить, пусть и выглядел еще слишком прилично для народного мстителя. — О да, ты всего лишь рассуждал о том, как выгоднее продать меня в бордель! Придд вздохнул, после чего повернулся к Арно и произнес: — И после этого ты называешь заразой меня. — Ты — зараза, — ухмыльнулся Арно и привстал, чтобы поцеловать Тино в висок. — Но Колиньяр зараза даже в большей степени. Кстати! — Арно повернулся к Эстебану. — Робер тоже не пытался тебе вредить — он просто не успел! — Эпинэ-то? — фыркнул Эстебан в сторону последнего участника посиделок, махнув привязанной над головой рукой. — Успел! Кто сбежал, оставив меня один на один со своим чокнутым любовником? Робер от удивления открыл рот, краснея, но ответить не смог, потому что Мэллит, взяв с огня котелок, потянула его за собой, уводя с поляны. Валентин и Арно, переглянувшись и до подозрительного схоже ухмыльнувшись, тоже скрылись с глаз, заставив Эстебана сжать челюсти. Гады! Оставили его с… Ричард, подойдя ближе, поднял его лицо кончиком лука, с хищной улыбкой осведомившись: — Где письмо, Эстебан? Колиньяр расплылся в улыбке, старательно хлопая ресничками, и медово протянул: — Какое письмо, Ричард? У меня нет никакого письма! На секунду лицо Окделла приобрело растерянное выражение, но после он отстранился и отступил на десяток шагов, стискивая лук. Эстбан не обольщался — выдохнул, жмуря глаза. Щекотнуло шею, ухо, бедро. Четвертая стрела попала близ ребер, пригвоздив рубашку к дереву, но даже кожи не задев. Если бы стрельба из всех видов оружия входила в оценку умений, вряд ли бы Эстебан занял первое место так легко: Окделл, не иначе как с голодухи, выучился стрелять в своем Надоре так, что ызарга с коня мог сбить стрелой. И команду себе набрал под стать — потому те и умудрялись до сих пор прятаться. — А если еще раз подумать? Эстебан открыл один глаз, на всякий случай оглядел себя, и хмыкнул: — Хочешь письмо? Сам его ищи! Окделл рыкнул, опуская лук, но после усмехнулся и снова подошел ближе. Присел на корточки, вытащил стрелы, пыхтя от усилий, и начал обшаривать Колиньяра. Провел руками по плечам, по бокам, по бедрам. Нахмурившись, уже чуть плотнее ощупал предплечья и голени с сапогами. Остановился. Рыкнул недовольно, хлопнув ухмыляющегося Эстебана по ляжке, и начал расстегивать дублет. Эстебан прикрыл глаза, чувствуя, как снуют под рубашкой ладони, проводя с нажимом, вплотную, и когда голова увлеченного делом Окделла оказалась ближе, мурлыкнул в ухо томно: — Чуть ниже, солнышко. Ричард тут же отшатнулся, а Эстебан довольно загоготал. — Что ж ты скотина такая, а? — даже обиделся Окделл. Эстебан, как мог, пожал плечами. — Когда вокруг столько приличных людей, хоть кому-то положено быть сволочью. Для баланса. Ричард посмотрел на него, как на блаженного, прикусил губу и задумался. Какой бы тварью ни был комендант, врал тот редко, лишь из большой необходимости, но пока таковой не было. А значит… Ниже, говоришь? Да куда уж ниже, он и так его за бедра щупал! Разве что… Эстебан с едкой улыбкой наблюдал, как Ричард ослабляет шнуровку на его штанах, лишь слегка приподняв бровь. Исподнее слегка приподнялось, демонстрируя, что названное поиском лапанье не прошло без последствий, а девятнадцать лет — это девятнадцать лет, даже если спишь по три часа в сутки и женщин видишь исключительно по службе. Ричард, пыхтя и возведя глаза ко лбу, полез рукой под ткань, ощупывая. Эстебан даже не стал ему мешать, лишь фыркнул, по возможности разведя бедра еще шире — его ноги были привязаны к выступающим из земли корням, но не настолько жестко, чтобы полностью обездвиживать. Ричард вел кончиками пальцев, ощупывая поверх белья, вминая ткань в кожу. Вот же щеголь! Даже исподнее у него из шелка-сырца! Шею снова опалило выдохом: — Окделл, какая мода? — фыркнул Эстебан. — Уж ты-то был и на войне, и в лесу, должен знать, как важно иметь хорошее белье! Ричард покраснел еще сильнее, но поневоле кивнул и продолжил спускать ладонь, пока не наткнулся на нечто, отличающееся особенной твердостью. — Левее. Да, так, еще… — зашептал игриво Колиньяр. Ричард пообещал, что позже обязательно даст ему по шее, прослеживая пальцами длинное и округлое… лезвие стилета до рукоятки. Под гардой ее обхватывала полоса ткани, окружавшая бедро под штанами чуть ниже белья, и в стороне, во внутренней части, как и говорил Эстебан, Ричард обнаружил небольшой плоский футляр. — Ты серьезно хранишь послания от короля здесь?! — вытащив кулак с футляром, уточнил Окделл. Эстебан фыркнул: — Ко мне в исподнее полезет только извращенец. Ну, либо тот, кто точно знает, где искать. Тем более что дел у Эстебана столько, что он постель иногда сам использовать забывал, не то, что делить с кем-то! Два года — что церковный аспид! Два года с Окделлом не виделся. А теперь… Ричард, зарычав, перекинул ногу через его бедра, усаживаясь на него, и схватил за грудки: — Ты что, меня извращенцем назвал?! — Нет, ты прекрасно справился с этим сам! — Ну держитесь, сударь! — оскалился Ричард, мстительно впиваясь зубами в ключицу. Эстебан вздрогнул, напрягся, сжимая кулаки, но пару секунд спустя через силу расслабился, ощущая, как по укусу скользит кончик языка, а бедра притираются к бедрам. Запястья вывернулись так, чтобы пальцам было удобнее царапать кору. Эстебан, как можно дальше откинул голову, открывая зубам Окделла еще больше шеи.Тот снова провел ладонями вниз, приподнимая сорочку, касаясь тела напрямую. Прежняя осторожность в прикосновениях пропала, урчащий зверем Ричард лапал, мацал сжимал покорное его воле тело. Напоследок аккуратно прикусив кадык, Ричард лизнул шею Эстебана до самой челюсти, после чего привстал и начал разоблачаться сам. Колиньяр легонько повел шеей и поморщился: ладно засосы и укусы, но слюны-то сколько! — Тебя надо было прозвать не Олларианским Вепрем, а Лизуном! Аш! — Еще слово, и я снова тебя укушу. В нос, — пригрозил Окделл, спешно сдергивая с себя штаны, но Эстебан лишь фыркнул. — Брось, Окделл! Если бы ты хотел, чтобы я молчал, использовал бы кляп, — чуть ли не пропел он, обводя любовным взглядом чужие формы — Ричард как раз снимал белье. — Но тебе нравится мой голос, мой рот… И то, что я умею ими делать. Румянец сполз с щек Ричарда на шею и даже грудь маковыми пятнами. Соблазн поддаться подначке, проверить снова умения Эстебана был велик, особенно когда тот так обласкал взглядом его клинок, что тот дрогнул, крепчая еще сильнее, но… Налет был очень внезапным. Но на этот раз это было даже на руку. Ведь когда еще такое приятное совпадение случится? — Окделл… — предупреждающе, с намеком на рык, хрипло протянул Эстебан, когда Ричард с подозрительно улыбкой спустил ниже ткань, освобождая его член. Мельком огладил плоть, потерев уздечку. — Не глупи, я не собираюсь тебя рвать! Насухую пострадаем оба! — Кто сказал, что насухую? — ухмыльнулся, но тут же смутился, бурча едва слышно окончание фразы. Четвероклятый Колиньяр! Вот вздумалось ему внезапно перестать быть гадом? Сволочь, сволочь, сволочь! Хоть и своя, обеспечивающая защиту жителям и связь “благородных разбойников” с королем и помощниками в городе. Ведь поверить в то, что Колиньяр будет добровольно помогать Окделлу, не мог даже Алва, первым догадавшийся о замысле Эстебана. Столько месяцев олларианский Вепрь и его шайка смогли быть на свободе в том числе и потому, что комендант изначально не собирался их ловить. Но то, чем в конце концов обернулось их сотрудничество, предсказать никто не мог. Ричард снова уселся на Эстебана сверху, заводя руку себе за спину. Приподнялся, притираясь к члену, чувствуя, как тепло спускается от щек и шеи ниже, расплавляя позвоночник жаром предвкушения. Между ягодиц влажно от чужого предсемени и использованной им самим смазки — стыдно было неимоверно, но любопытство пересилило. Эстебан прищурился одним глазом, склонив голову к плечу, медленно и глухо произнося: — Любопытные у вас предпочтения, герцог Окделл… И чьей же заменой мне повезло стать? Желание влепить ему пощечину утихло мгновенно, когда до Ричарда секунду спустя дошло: ревнует. Эстебан его ревнует, аж рык сквозь мурлыканье пробивается. Да и подкалывать тот умеет острее. Увлечения не ревнуют, игрушек — тоже. Особенно Колиньяр, у которого сил едва хватало на службу и притворство. Ричард поднял его лицо одной ладонью, для острастки легко куснув чуть ниже челюсти, и совершенно серьезно признал: — Только своей. И надавив чуть сильнее, пропустил головку внутрь себя, насаживаясь. У Эстебана бездна затопила радужки и рот распахнулся с бессильным, блаженным стоном-всхлипом. Он задышал всей грудью, пока прикрывший глаза Ричард вел тазом по кругу — не пальцы, нет, почти саднит, хотя и боли как таковой тоже нет, просто ощущения куда острее и их больше. Так и хочется положить ладонь на низ живота, надавить, проверить, ощутить еще и так. Чтобы наверняка. Чтобы никто из них не смог сбежать. — Окделл, руки развяжи. — Нет. — Окделл! — зарычал Эстебан, вскидывая бедра, делая фрикцию резче и глубже. Ричард вздрогнул, застонал, а затем засмеялся, учащая скачки, упираясь ладонями ему в грудь. — Поймаю сам, в следующий раз к кровати привяжу и… Ричард сцеловал угрозу с губ, сквозь улыбку касаясь языком кончика чужого. Замаскированное обещание воодушевляло так, что на сорочке Эстебана появляется еще пара влажных капелек от собственного клинка, зажатого между животов. А парой минут спустя капли заклеймили и кожу, мутно-жемчужной россыпью, длинным росчерком по шее, вплоть до скулы, задевая щеку и губы, оттеняя родинки. Ричард, вопреки гудящим, нетвердым ногам встал, ощущая голодную пустоту внутри. Эстебан был похож на непристойный шедевр, куда там Марку и Лаконию! Да и какая картина сравнится с живым, тяжело дышащим, возбужденным до боли и прожигающим его злым зеленым взглядом Эстебаном?! Капля жидким перлом осела в лире влажных ключиц, завораживая настолько, что Ричард безвольно наклонился, слизав ее. И почти сразу отшатнулся, шипя и хватаясь ладонью за боковую сторону шеи — кусаться любят они оба. Колиньяр пакостливо облизнулся и словно невзначай спросил: — И сейчас не отвяжешь? — Не-а, — солнечно протянул Ричард, встряхивая рубашку. Колиньяр устало фыркнул, ерзая по траве. Благолепный, словно от абвенианских мраморных статуй (и такой же твердый, уж Ричард-то знает!) фаллос упруго вздрогнул от движения, приковывая взгляд. — Мстительная тварь. — Весь в тебя, — кивнул Ричард и потянулся за вещами. — Видимо, заразился. Эстебан фыркнул, открыв рот для ответа, и почувствовал, как в щеку что-то уперлось. Пуф! Голову окутывает знакомое сладко-золотистое облако. Колиньяр вздохнул, встряхнул головой, рассыпая с кудрей сонную пыль, и протянул, закрывая глаза: — Нет, ну это уже совсем… *** В следующий раз он проснулся от того, что кто-то коснулся плеча. Эстебан дернулся, приходя в себя. Зевнул, как мог, потянулся и кивнул хурию, спрашивая: — Как все прошло? — Монахи мертвы. Груз передан. — Отлично, — кивнул Эстебан, только сейчас понимая, что выглядит… пристойно. Значит, Окделл оказался не такой уж и сволочью. Что ж, ему же хуже — Колиньяр все равно отомстит. Не сильно, чисто для галочки — Ричарду наверняка еще и понравится. Пара мгновений — и он уже растирал запястье, шипя при взгляде на натертые отметины. Хурий, покосившись вниз, на еще привязанные ноги, подумав, передал нож, но Колиньяр отмахнулся, развязывая узлы вручную. Вторым по полезности из его навыков стало обращение с веревками, узлами и всем, что может служить оковами. Отец, крайне раздосадованный результатом его дуэли с Окделлом, едва это стало безопасно, заключил его в Багерлее — чтобы сын на своей шкуре понял, чем может обернуться следующий его проигрыш. Полгода после Колиньяр спал лишь урывками, не закрывая двери, и со светом. Часть шрамов с тех пор свести так и не удалось, но наука даром не пропала. Как и ненависть к отцу, не слишком надолго пережившего собственные уроки. Нет, Эстебан его не убивал и к смерти причастен не был — но и спасать, теряя последнее, заслуженное собственными потом и кровью, не стал. Зато ныне, все, кому нужно, знают, что у Олларов нет зверя вернее, чем медведь. Эстебан живет, как и должно — по совести и по девизу, раз Честь ему недоступна. Оправившись, Колиньяр запрыгнул в седло, уточняя: — Ну а ты, Гисборн, поймал свою Малиновку? Кэналлиец с надорской фамилией хмыкнул. Окделл, что ни говори, банду сумел собрать себе под стать. Один лучник, который с седла на бегу может пристрелить ызарга с трех сотни бье может, не попортив шкуры, чего стоил! Еще одна головная боль Эстебана. Был, пока помощника-управу и на него не нашел. — Не столь успешно, как вы, сударь, но вполне. Эстебан против воли заметил за воротом черного камзола на загривке хурия следы от зубов, и посчитал за лучшее придержать яд: Гисборн, конечно, тоже редкостная гадина, не убудет, но у него не так много кандидатов в друзья и заместители. Поэтому, он кивнул, пришпорив коня. — Тогда поспешим. Король ждет вестей, а нам еще отмазку для таРакана придумывать.