Просто влюбленность

Это просто влюбленность, думает аль-Хайтам. И сходит с ума от желания обойти стол, прикоснуться к руке Сайно хотя бы кончиками пальцев, просто ощутить, какая его кожа на ощупь. Наверное, она горячая, как раскаленные пески пустыни, быть может, грубая, обожженная беспощадным солнцем, а может быть, наоборот мягкая и бархатистая — аль-Хайтама устроил бы любой вариант. Проверить ему не дано. Как не дано проверить, какие на ощупь волосы Сайно, если запустить в них пальцы. Что Сайно бы почувствовал? Ему было бы приятно, если бы его погладили по голове? Или сжали волосы у корней? Или потянули, заставляя открыть горло? Аль-Хайтам встряхивает головой и пытается сосредоточиться на том, что Сайно говорит. Думает, это просто влюбленность. И то, что хочется постоянно слушать его голос, низкий, немного хриплый, будто бы это тоже из-за влияния пустыни, это тоже только влюбленность. Если бы можно было, аль-Хайтам закутался бы в него, как в одеяло, записал бы, загрузил бы в Акашу и слушал, не переставая. Но и это желание пройдет тоже. Аль-Хайтам образованный, рациональный взрослый человек, прочитавший много книг, и любовных романов в том числе. В них часто чувства вспыхивают внезапно, завладевают человеком, сжигая его изнутри, сжигая все на своем пути, а потом исчезают, оставляя выжженное нутро. Оставляя человека в том состоянии, когда только воля заставляет жить дальше. С ним, конечно же, так не будет. Это же не любовь. Так, простая влюбленность, не стоящая внимания. А потом они собираются все вместе, аль-Хайтам сидит между Сайно и Кавехом, ближе к первому, по закону подлости, и да… Сходит с ума. Потому что теперь между ними нет стола, между ними нет работы, докладов, ради которых Сайно к нему приходит, нет чужих глаз, которые могут следить, желая сместить их с должностей, выкинуть из Академии — потому что они неудобны. Между ними нет ничего, и аль-Хайтаму достаточно повернуть голову в сторону Сайно, чтобы заметить тонкие морщинки в уголках глаз, как от улыбки, хотя вспомнить, улыбался ли он когда-нибудь в его присутствии, не получается. Можно даже почувствовать его запах, и при всей образованности и начитанности аль-Хайтаму не хватит слов, чтобы его описать. Кажется, в нем сплелись и сухой жар песков, и пряный запах Большого базара, и свежесть леса — все, что аль-Хайтаму знакомо и близко, все, что он хотел бы узнать лучше. Стоит двинуть немного ногой, он натыкается на носок Сайно. Тот смотрит вопросительно, аль-Хайтам извиняется наклоном головы и отпивает еще вина. Ногу не убирает. Будто случайно задевает бедром бедро. Между ними нет ничего, и это хуже самых страшных пыток. Потому что ничего нет — физически. В остальном — между ними пропасть. Но это просто влюбленность, думает аль-Хайтам, возвращаясь с Кавехом домой. Тот радостно болтает, разморенный от вина и тепла, аль-Хайтам слушает вполуха, но Кавеха это не останавливает. Если кто и может относиться легко к этой жизни, так это он. Аль-Хайтам ему даже немного завидует. Самую малость, потому что, ну, не происходит же с ним ничего страшного. Все вообще отлично. Если не считать того, что заснуть от мыслей теперь — не получается. Он может не думать о Сайно днем: работа, заботы, проблемы — все это отлично забивает голову. Но когда он остается один, мозг будто пытается наверстать все то время, в течение которого Сайно в мыслях не было, и перевыполняет план по пыткам. Предает своего хозяина. Тело предает тоже. Оно будто в сговоре с мозгом. Сайно хочется невыносимо. Так все влюбленности и протекают, думает аль-Хайтам, чувствуя, как возбуждается от одной мысли о том, что когда-нибудь — никогда — прикоснется к губам Сайно своими, что сможет коснуться пальцами везде, где пожелает, что сможет раздеть его, уложить в свою — или его, не важно, лишь бы вместе, — постель. Как тяжело будет вздыматься его грудь, как он будет смотреть на него, аль-Хайтама, поплывшим взглядом и послушно раздвинет перед ним ноги. Где-то в районе этих мыслей аль-Хайтам больше не может сдерживаться, запускает руку под одеяло, под легкие домашние штаны, сжимает горячий член и дрочит насухую, будто боясь, что будет слишком приятно и это войдет в привычку. Гадает, будет ли Сайно громким или тихим, будет управлять, указывать, что делать, или отдастся в руки аль-Хайтама и позволит ему делать с собой все, что угодно? Интересно, его член поместится полностью у аль-Хайтама во рту? Аль-Хайтам ничего подобного не делал, но с Сайно хотел бы попробовать. Он двигает рукой быстрее, стараясь не стонать и радуясь, что наушники заглушают все звуки, не отвлекая от адского котла нереализованных желаний, в которых он сгорает заживо. Он запускает пальцы в рот, проверяет, сколько помещается, как глубоко он может их протолкнуть без неприятных ощущений, думая о том, каким Сайно будет на вкус. Кончает с этими же мыслями, прикусывая пальцы и сдерживая стоны. Идет повторно в душ, стараясь не разбудить Кавеха, и дрочит там еще раз. Засыпает под утро, скатав одеяло рулетом и обнимая его обеими руками и ногами. Это просто влюбленность, думает аль-Хайтам день за днем. Она пройдет, убеждает он себя неделя за неделей. Сходит с ума месяц за месяцем. Потому что ничего не проходит. Все становится только хуже. Он жадно ловит каждое слово, запоминает каждое движение, радуется, когда получается украсть лишнюю минуту времени Сайно. — Все проходит, — говорит он сам себе. Мысли больше не убеждают, приходится облечь их в слова, чтобы они стали реальнее. А потом в очередной раз дрочит в постели, затыкая рот кулаком, — судя по взглядам Кавеха, тот уже что-то подозревает. Но не пристает, хотя это странно, дай ему волю, залезет в душу с ногами. — Это неважно, — говорит он сам себе. А потом не машет рукой при встрече, а обнимает Сайно, и тело прошибает электричеством, будто он за электро папоротник голыми руками схватился. С той лишь разницей, что было бы не так больно отпускать. — Небольшая влюбленность, — говорит он сам себе. Вот только какого черта она не проходит, добавляет он мысленно. И думает, что стоит признаться, получить отказ и жить дальше спокойно. Почему-то в отказе он уверен даже больше чем в том, что это все — простая влюбленность, которая пройдет. Неопределенность исчезнет, станет легче, быть может, это как раз и поможет чувствам измениться наконец. Аль-Хайтам не очень долго думает, как это сделать, просто приглашает Сайно немного пройтись. Тот смотрит чуть пристальнее, чем обычно, но ничего не говорит, только кивает согласно, поворачивается и идет к выходу из Академии. Они молчат до самой беседки. Сайно заходит первым, прислоняется бедрами к перилам и смотрит на аль-Хайтама. — О чем ты хочешь поговорить? Очередной переворот? — С чего ты взял, что я хочу поговорить? Аль-Хайтам смотрит куда угодно, но не на него. Окидывает взглядом растущие у беседки цветы, прислушивается к шепоту листьев, смотрит в безоблачное небо. На улице отличная погода, где-то вдалеке слышится пение птиц, воздух теплый и ласковый. Отличная погода для прогулок и разбитого сердца. — Ты никогда не звал прогуляться. Боишься, что в Академии могут подслушать? Аль-Хайтам много чего еще не делал: не говорил, что думает, не прикасался так, как хотел, не целовал, не прижимал к себе, не… Сайно об этом знать необязательно. Все, что он должен услышать: — Кажется, у меня к тебе чувства. — Кажется? — переспрашивает Сайно. — Я почти уверен. — Какие? — Небольшая влюбленность, — говорит аль-Хайтам и с трудом переводит взгляд на Сайно. Ему жизненно необходимо посмотреть в его лицо в этот момент, ему до смерти страшно его увидеть. Сайно глядит сперва непонимающе и удивленно, а потом — с жалостью. И это ужасно. Это просто катастрофа. Предсказуемая, но от этого не менее ужасная. Это как когда уже летишь со скалы и знаешь, что еще мгновение — и умрешь, и остается только смириться, ничего уже не изменить, и это был осознанный шаг, но последняя надежда умирает в таких муках, что изнутри разрывает еще до удара. Внутри все болит еще до ответа. — Мне жаль, — говорит Сайно, и в его голосе можно расслышать нотки, которых там никогда раньше не было. Вот только любви — влюбленности — в них нет тоже. Аль-Хайтам знал, что так будет, и все равно шагнул со скалы, уверенный, что Сайно его не поймает. И он был абсолютно прав. Вот только все равно почему-то невыносимо. — Я… — Сайно хочет добавить что-то еще, но аль-Хайтам перебивает. — Я все понимаю. Это небольшое неудобство, пройдет. Сайно смотрит на него еще пристальнее, будто может увидеть, что происходит внутри, прочитать все мысли, узнать обо всех желаниях, которые теперь никогда и не будут высказаны. Аль-Хайтам отводит взгляд первым. — Я надеюсь, это ни на что не повлияет. Я имею в виду в нашем общении. Аль-Хайтам уже разбился, зачем Сайно прыгает на осколках? — Конечно, нет, — уверенно говорит аль-Хайтам. — Это просто влюбленность, она пройдет. — Ты мне дорог как друг. — Сайно лепит крохотный пластырь. Дружба — прекрасная замена влюбленности, от дружбы не разрывает изнутри, не выворачивает наизнанку. Про дружбу не пишут грустных романов, не рыдают из-за нее в подушку. Дружба — это лучшее, что аль-Хайтам может получить. Лучшее, что может остаться после того, как влюбленность пройдет. Они расходятся и больше в этот день не видятся. Вечером аль-Хайтам рассказывает обо всем Кавеху. Не обо всем, конечно, краткую историю о том, что произошло в реальности, а не то, о чем он думал и о чем мечтал. Кавех не издевается, не подтрунивает. Смотрит так, будто давно все понял. Молча встает и наливает аль-Хайтаму самый большой бокал вина. — Лучшее лекарство от влюбленности, поверь, — улыбается он. — Ради этого его и пью. — Ты же пьешь постоянно. — Я не сказал, что оно быстродействующее. Кавех наливает себе тоже, они чокаются и молча выпивают. Это просто влюбленность, думает аль-Хайтам перед сном. В нем столько вина, что мысли едва ворочаются в затуманенном мозгу. — Она пройдет, — шепчет он темноте. Нужно просто найти откуда-то силы все это пережить. Это не трудно. Не трудно ведь, да?