Стёртая эпитафия

       С самого утра, когда солнце чуть успело коснуться невинной земли, Стефан уже порхал по кухне, что-то готовя.       Господин ещё будучи аристократом очень любил готовку, оттого умел немало.        Да, нынешнее состояние Стефана оставляло желать лучшего, но хочешь жить умей вертеться, так, что молодой Господин совершенно не унывал, а в то время на столе (отмытом и начищенном до невероятного блеска) красовались две стопки блинов и две тарелки яичницы.        Где был Хартман? Лежал посреди гостиной в позе звезды и умирал от летней жары, впервые зашедшей в эти места.        Стефан нормально переносил жару, а вот бедняга Гробовщик был готов нагишом прыгнуть в самый ледяной рудник и просто остаться там жить.       — Дайте мне зиму, — простонал Хартман, на что Стеф издал смешок.       — А зимой будешь ныть, мол дайте мне лето? — спросил хозяин кухни, ставя на стол уже и дымящееся кружки чая. — Продолжишь согревать пол или всё же присоединишься к завтраку?        Ответа не было, зато послышался звук идущих босых ног. И Хартман явился, сев рядом за стол и заранее поблагодарив Стефана, принялся за трапезу.       Тихий скрежет и лязг посуды об посуду, такое же невзрачное «сёрбанье».       Сегодня был день, когда Хартман и Стефан будут сдирать пошарпанные обои, искать добровольцев, чтобы вставить окна, которые те так же нащупали на рынке.       — Хартман, а почему этот дом стоит на отшибе? Я как-то спрашивал Мари об этом, но она развела руками и сказала спросить у Киля, но тот тоже не знал. — Спросил Гробовщика Кёлер, когда те съев завтра потягивали горячий чай.       — Ты назвал родителей по имени? — удивлённо спросил седоволосый Хартман, прежде чем дать ответ. — За много лет до въезда твоих родственников, этот дом принадлежал мерзостной семейке Кенделов — напыщенным созданиям этого общества и самыми отвратительным господам. Но право справедливости взяло свое и судьба отыгралась на них, сжёгши этот дом. А вот после реставрации здесь завелась твоя родня.       Хартман говорил это так, словно видел всё своими глазами. — Они не мои родные родители… я не знаю своих родных. Меня выкрали из родного дома какие-то люди, а после выбросили у деревни, где тогда проезжали аристократы, они тут же меня забрали, ведь я был «душечкой». — выделил последнее слово Стефан, показывая свое явное недовольство.       Хартман слабо улыбнулся, поглаживая запрыгнувшую на его колени Стефани.       Вскоре они допили чай, поставили кружки на стол и двинулись в гостиную, где их ждали обшарпанные старые обои.

***

      Ребята долго возились с поклейкой обой, перестановкой мебели и стиркой тряпок.       Ближе к полудню, когда гостиная стала даже весьма уютной, те стояли и любовались на проделанное ими.       Теперь тут было красиво. Начиная с порога и заканчивая камином простился старый бледно-синий ковер, вычищенный до неузнаваемости; в углу припрятали кофейный столик и лишние стулья с кухни, а противоположно уместили два кресла и небольшую тумбочку с прихожей, что очень сильно мешала входной двери. Перед камином расположился диван. В оконной раме красовалось стекло, поставленное Хартманом по своему желанию.       Стало как-то по родному выглядеть это место, особенно когда голые кресла и диван покрылись мягкой постиранной накидкой багрового оттенка.       Дальше их ждали спальни и санузлы первого и второго этажей. К сожалению, сил в их телах практически не осталось, хоть и провели это время они с достаточным весельем.       — Выглядит как обычная человеческая гостиная. Мы молодцы, теперь можно не спать на полу, а на диване к примеру. — заявил сожитель, продолжая любоваться их творением. Стефан подошёл к камину и достал с каминной полки старую разбитую фотографию.       Единственное что не трогали ребята — заплесневевших, заросший лозой и мхом камин. А там в свою очередь лежали фотографии в ажурных рамках.       Высокий и стройный парень двадцати лет. На его плечах было накинуто легкое фетровое бежевое пальто, на голове примостился белый берет. Он стоял на фоне кладбища, которое выглядело совершенно иначе: вместо высокого белого забора со шпилями, там красовалась старенькая деревянная оградка, подкошенная и повисшая на веревке (единственное, что сдерживало ее от падения). Там не виднелись животные, благоухающие цветы или раскидистые ивы и березки, что есть сейчас; над кладбищем повисли тучи и гнетущая атмосфера смерти.       Стефан достал эту фотографию из разбитой рамки, но она выскользнула и улетела под ноги Герру.       Фотография перевернулась, обнажая для Стефа все свои тайны. «Хартман Аллесберг, 01.09. 1947»       Стефан застыл на месте. Не могло быть так, что тот, кто стоит прямиком за его спиной, был семидесятишестилетним человеком. Это не укладывалось в его голове никак. Но он точно не знал, тот ли это был Хартман.       — Хартман, — Стефан нахмурил брови поворачиваясь к парню, он стоял смотря в пол и что-то бубнил себе под нос.       — Опережу все тои расспросы, да это я. Но пожалуйста дай мне хотя бы времени подумать, этот разговор стоит очень многого. Я не хочу снова быть один.       Стеф стоял у камина, рассматривая его. Худой, хотя даже тощий(а казался весьма крепким), с бледным оттенком лица, с темными мешками и с чрезвычайно яркими янтарно-карими глазами, отчётливо виднеющееся на белом лице. Да он настоящий труп, а его седые волосы только указывают на то насколько он стар.       — Валяй, — кинул Стефан, явно обиженный чем-то, но чем Хартман не знал.       Гробовщик скрылся на темнеющем втором этаже, потерялся где-то средь комнат; Стефан вышел на улицу, где задорно шелестела трава, где ветер уносил обиды и радость, где уныло вздыхали мертвецы.       Неужели, Хартману действительно семьдесят шесть лет? Но как так если он, весьма, молодо выглядит? Стефан сел на берег реки и задумался: «Это всё так не понятно; куда я попал? Семьдесят шесть… дурдом. Да не, он просто прикалывается, ну не может человек жить столько лет, и быть настолько молодым, словно только на свет родился. Или может? Да ну его к черту!»       Было не очень жарко; ветер шалил, зарывался в камыш, вороша его, подобно задорному мальчишке, беспокоивший клубок змей. Природа была живой; даже там, где казалось она должна молчать, злобно выглядывая из-под лап смерти. Но нет, природа своенравная красавица, живет так как хочется ей, наверное потому и павлины нормально носятся по кладбищу и уживаются там с усопшими.       Сколько сидел Стефан у берега? Много. С полудня до самых сумерек; уйти его оттуда сподвигли назойливые комары и прочая ересь кровососов.       Входная дверь хлопнула, Стефан вошёл внутрь, где было достаточно тепло. Дом был в полумраке, просветы лунного света стелились по дощатому полу и растворялись, подбираясь к темным зеленым стенам.       Было темно и тихо, где-то наверху скрипела незакрытая дверь, там где обитал дух Хартмана — задумчивый и спокойный.       Герр Кёлер прошёл наверх в поисках своего престарелого сожителя.       Длинный темнеющий коридор, сотни дверей, множества запертых на ключ. И где искать?       К тому времени скрип прекратился, что совсем разочаровало Стефана. Теперь вообще было непонятно местонахождение Хартмана.       Тот двинулся по коридору, открывая всевозможные двери, и только подходя к самой последней двери, с особенной резьбой и рисунком. Господин сразу же узнал эту комнату. Это была комната, где тот ночевал, по приездам к родственникам.       Он хотел толкнуть дверь, но услышал тихую песню:

Пока вздохи слышны, пока смех разливается в горле, мы не куда не спешим, живем себе радостно в горе. Никого никто не волнует, не нужен никто не кому. Зачем мы что-то скрываем? Наверное ради кусочка заботы и верной доли любви. Если ты беден, несчастен и немощен, ты совершенно никому и не нужен. Но если приврать, добавить крупицу сладенькой лжи, вокруг заведутся приятные люди, и тебя посчитают нужным. Но как только мы умираем, нам становится дурно, и в глазах блестит белый свет; то о нас все забывают. Могила пустеет от искусственных роз, зарастает плющом; землю могильную размывает дождём, и время нещадно ударяет ножом. Ты больше никто, тебя нету в живых, сердце не бьется, ты умер, прости. Твоё имя забыто и стерто, как и эпитафия могильной плиты. Прощай, покойся в далекой-далекой глуши…

       Хартман сидел на полу старой комнаты, молчал и что-то перебирал в руках. По его сжатой и часто подергивающейся спине, можно было предположить — у у него что-то случилось серьёзное.       Стефан кое как связал это с фотографией, но больше не мог и представить.       Герр Кёлер сел чуть дальше самого Гробовщика, уставившись ему в спину, просто потому, что не хотел тревожить.       — Я стар, мне правда много лет, но почему? Да знал бы я сам, с радостью рассказал. — начал Хартман, продолжая сидеть к окну лицом. Стефану показалось, что тот плакал. — Мне было двадцать с лишним лет, перед тем как всё потемнело, а после я очнулся здесь. В темной пыльной комнате этого увидавшего дома. Я плохо помнил себя до пробуждения; голове плавали смутные воспоминания, какие-то странные слова и крики. Это всё стихло буквально, стоило мне оглядеться. Я забыл всё за доли секунды и что имел? Старую потертую жухлую фотографию с именем и датой. Раньше там был небольшой поскрипиум «Господин Монтесье», но она исчезла.       Хартман замолчал, сжал что-то в руке и не издавал ни звука. Конечно он пытался не издавать, но тихие всхлипы, были слышны отчетливо.       — Я потерял всё, если имел. Я теряю и буду терять. Стефан, — он повернулся к нему, весь зареванный, со светящимися янтарно-карими глазами, и словно молил.       А Стеф молчал, пытаясь понять смысл его слов. Он понял, но не знал что сказать. — Странно да? Потому меня и считают сумасшедшим. Все думают, что я просто спятил, что напился до полного беспамятства где-то в деревне, пришёл сюда и отключился, но нет. Я помню тот день, когда я пробудился с невероятной болью, с ощущение опустошения, — прохрипел он, уже задыхаясь в слезах. Ему было плохо. — Я не знаю кто я…       Он склонил голову, прикрывая рот рукой, дабы не было слышно плача.       Герр подсел ближе, протянул руку, чтобы посмотреть в его глаза. Зареванные, опухшие, но они светились ярким огнём чувств. Он был искренен.       — Хартман… Я верю тебе, как бы жто сейчас не было абсурдно, — он положил свои ледяные руки на его плечи, и улыбнулся, зоть того и не было видно во мраке.       Хартман всхлипывал. Почти дошёл до истерики, но Стефан не дал тому случиться и позволил старшему, просто упасть в его объятия.       Они сидели так долго, до того момента, пока Хартман не стал спокойно лежать на его плече и тихо шмыгать носом.       Стефан заговорил:       «— Тебя много раз бросали? Тоесть, тут были другие жильцы?»       Хартман поежился, чуток повошкался в объятиях Стефана, вдыхая слащавый запах персика и после ответил:       — Сюда ссылали множество господ, каждый год. И каждый раз они убегали в ужасе, в понимании что я мертвец. Хотя я сам не знаю, мертв я или просто проклят, но что я точно знаю, то это мой страх.       Стефу явно хотелось знать всё, но он не мог просто взять и трясти беднягу, поэтому ждал чуда.       — Чего ты боишься? — Герр аккуратно поглаживал того по спине, при этом чувствуя диссонас. Видимо, Стефан немного не ожидал, что Хартман настолько сильно страдает внутри. — Кошмара. Я не сплю лишние сорок лет, с тех пор как в голове то и дело производиться сцена, гле я преспокойно шествую по улице, прежде чем меня убивают. И каждый новая смерть, начало одно, конец другой. Но… Сука, мне страшно…— хватка Хартмана сжалась сильнее и он уткнулся в плечо, давая знать — разговор пока прекращён.       Стефан с улыбкой вздохнул, поднял сильно дрожащего Гробовщика и повел в низ, на кухню, чтобы напоить молоком, накормить едой (и котенка тоже), а также просто рассказать свое.       — Раз мы начали, — заявил Стеф, колдуя над кофшичком молока на плите, — хочу поделиться тоже своими проблемами, с теми, что сильно меня тревожат.       Хартман сидел за столом, в ожидании молока, попутно наблюдая за любопытным котенком и слушая Стефа.       — До преезда в этот дом я потерял многое, друзей, тех что не охотились за славой и деньгами, девушку, доверие своей семьи. А всё почему? Да потому, что высшее министерство, а вернее обычный совет аристократов, принял решение, долой Кёлера, на его место поставят Карнели. Во мне кипела злость. Я единственный из Кроу, кто упорно трудиться руками, порой умом, но я трудился, но им это показалось омерзительным, ведь как только, те прознали про благотворительность детям, которую открыл я, тут же смели меня из знатныз дверей, а сбор к слову пошёл на сбор винной фабрики, — выделил некоторые слова Кёлер. На столе стояло аж две кружки молока и горсть печенья на блюдце.       Они молча пили молоко и поедали печенье, вернее это делал Стефан. Хартман смотрел на него, не отрывая взгляда, любовался этими огненно-рыжими кудряшками, тонким носом, с розоватым кончиком, на который всегда наровили съехать очки (а он их то и дело поправлял). Стефан стал для него ангелом, стал очень родным, хоть и были знакомы они три дня от силы, но куда деваться? Им жить вместе, это их общий дом даже несмотря на то, что он принадлежит лишь Стефу.       — Спасибо, — Хартман встал с Стефаном одновременно, и пошёл поставить кружку.       Маленькое тельце Стефана оказалось прижатым к столешнице телом Хартмана, который в свою очередь, крепко обнимал его.       Сердце рыжего билось невероятно, учитывая ещё тот факт, что он его полюбил (а с признанием полюбил сильнее). Парни долго стояли в обнимку, пока Кёлер думал: «делать или нет». В итоге, победив свой страх и бьющееся сердце он развернувшись и привстав на носочки, поцеловал того в щеку.       — Чтобы не унывал, — он улыбнулся и тут же отвернулся, понимая, что его щеки горят как не в себя. На такой «чмок» Хартман издал дружеский смешок, приобняв того сильнее. Стеф предположил, что так Гробовщик выражает свою признательность.       — Завтра день успоших, я хочу показать тебе ещё кое-что очень важное о себе, то, что я сам обнаружил недавно, в том году на день успоших. Думаю, ты будешь в восторге от такого представления. — Хартман улыбнулся, потрепал рыжие лохмы парня и подхватив котенка, пригласил полежать у берега реки.       — Давай посмотрим на звезды!       Они двинулись на улицу. Мрак клубился у крыльца, превращаясь в непроглядную темень. Было очень тихо, и лишь невзрачное стрекотание сверчков и уханье совы нарушало спокойствие ночного мира.       Хартман остановился неподалёку, всматриваясь в могилки кладбища. — Канун дня усопших, — он указал на маленькие белесые точки в кромечшой тьме. — Это светлячки? — Нет, это огоньки, — Хартман был спокоен, не трясся и не боялся, даже наоборот; стоял и смотрел, как причудливые яркие точки, летали среди могильных плит, словно ожившие духи умерших. — Я не знаю что это, но каждый год перед этим праздником, они начинаю летать, кто это или что это, не понятно. Наверное, что-то потустороннее.       Стефан так же стоял, молча и спокойно, пока нелепые маленькие огоньки, натыкаясь друг на друга, освещали кладбище.       Ночь не спешила, не спешили и парни. Они приютились на небольшом клочке берега, оперевшись о старые камни.       Река тихо журчала, под стать негромкой ночи, забылся и ветер уснув на ходу, камыш тоже притих. Воцарилось спокойствие.       Ни Хартман ни Стефан, никто не говорил. То ли темы для разговора не было, то ли просто хотелось чуток побыть с самим собой.       — Завтра день успоших, — спокойной заявил Гробовщик, смотря на то, как по водной ряби скользили седые лунные лучи.       —И что же это значит?       — Что завтра, будет тяжёлый день, а я не хочу. Я ведь опять не высплюсь, буду ворочаться, так и не заснув, а потом утро, суматоха, возможно даже к нам нагрянут другие Гробовщики. Да, в день усопших все здешние сотрудники кладбищ и похоронных бюро собираются вместе. Не спрашивай зачем, я и сам-то не знаю.       Тихий бархат. Нежный и спокойный, лишь чутка подрагивающий.       — Хартман, а как ты стал Гробовщиком? Ты ведь был господином. Что случилось? — задал невзначай вопрос Стефан, чуть поежившись от ночной прохлады.       — Я не знаю, я ничего не знаю Стефан, ни-че-го. Перед тем как я проснулся в полумраке комнаты, меня окружала кромешная тьма, а в груди простилось ощущение неполности, словно что-то отняли у меня вместе с памятью. Хах, вспомню ли я, что же было до.       Снова тихо. Даже журчание воды пропало, оставив парней совсем одних.        — Так... Ты будешь жить в этом доме? Учитывая, что я будто мертвец и мне аж за семьдесят? — Стефан ожидал этот вопрос. Он то и не знал, ему было не очень то и важно с кем жить, но Хартман...Этот седоволосый парень с янтарно-карими глазами, постоянно сводил его сердечко в танец, сам того и не подозревая. А теперь он ставит это всё на кон? Нет уж, лучше жить с недо-мертвецом под одной крышей и радоваться жизни, чем шататься по городу в поисках ночлега.       — Я останусь, — гордо заявил Герр, попровляя непослушные кудри. Хартман усмехнулся, стянул с Стефа очки и одел на себя.       Это было прекрасно, да Стеф вообще не различал теперь цвета, но был уверен: Хартману шли очки.       Вскоре — насидевшись в доволь на золодном песку и наслушавшись задорного стрекотания и рассказов друг друга, те двинулись в дом, где они в свою очередь продолжат откровенничать на счёт своих тайн.       — Спасибо тебе, Стефан. — Хартман сидел ща тем же столом, ел хлеб и ждал, когда приготовиться рис (всю еду те так же нашли на рынке).       — За что? — Кёлер предположил, за что его мог благодорить сожитель, но всё же решил уточнить.       — За то, что не бросил одного и остался, за то, что выслушал и поделился своим. Спасибо, — на его лице играла наверное одна из редких человеческих эмоций — искрення улыбка.       Стефан тоже улыбнулся, кивнув ему, покащывая что ему было не сложно.       — Кстати, хотел сказать. Эти кошмары, подобно проклятью иногда доводят меня до сумасшествия, порой я просто забиваюсь в угол, обматывая одеялами и лежу так, пока не наступит утро. Надеюсь, я не предаставлю тебе проблем. — искренняя улыбка, умчалась, теперь на его лице правила неловкость.       Кёлер усмехнулся, поставил две тарелки риса с яйцом и пожелав приятного аппетита, стал ужинать. Это время они запомнят на всегда...       А Хартман внутри благодарил Стефана за то, что появился на пороге этого дома, за то, что в тот день застал его у реки и прибился к нему, сославлишь сожителем. Наверное он не хотел быть один...       Когда они легли спать; почти рядом, в нескольких метра друг от друга, в ночьной тишине прозвучало: «— Ты теперь не один,»