Новое начало

             сейшу уже давно смирился, что коко любит только акане и никогда на него не посмотрит. он даже с другими пытался отношения завести, искал похожих на хаджиме и его полных противоположностей. порой действительно хороших людей встречал, но неизменно мысленно к знакомым с детства колючим глазам возвращался. срывался среди ночи по первому же звонку пьяного хаджиме, гнал почти через весь токио, чтобы из клуба его забрать или просто рядом поспать, когда бессонницы возвращались.              коко всегда рядом с ним спокойно было. он бродячим котом прижимался как можно ближе, всеми конечностями обнимал и почти мурчал, засыпая. и не подозревал даже, как сильно сейшу в эти моменты его поцеловать хотел. везде, куда бы только смог дотянуться. лишь бы не разбудить. просто осыпать мелкими поцелуями щеки и шею, осторожно вдоль ключиц губами вести, целовать тонкие запястья, что буквально созданы, чтобы их одной рукой сжали, к стене прижимая. и хаджиме не смог бы вырваться, он всегда немного слабее был, пусть и мог на спине до дома донести, всю дорогу возмущаясь, что не стоило в эпицентр боя бросаться и далеко от него отходить.              коко всегда его глупым называл, а инупи мысленно соглашался каждый раз, жмурясь от щиплющей мази и закатывая глаза, когда хаджиме снова цветной пластырь доставал, оправдываясь, что других попросту не было.              да, сейшу глупый, ведь кто еще способен по уши в своего лучшего друга влюбиться и наивно каждым моментом вместе наслаждаться. даже если в эти моменты хаджиме причитал без конца, стирая кровь с избитого лица, снова и снова повторяя, что акане его убьет, когда увидит в очередной раз избитого брата. ведь коко обещал ей защищать инупи. но опять не смог.              от себя не смог. вот сейшу и утонул в его чернильных радужках без надежды на спасение. и с каждым годом все сложнее было защищать хаджиме от себя. особенно такого спящего и беззащитного, что доверительно пускал слюни на плечо друга, и не представляя, сколько чувств клубится в груди и как сложно ровно дышать, из последних сил справляясь с особенно громкими мыслями.              а они все умоляли хоть раз ответить на тот старый украденный поцелуй. так же украсть, осторожно накрывая приоткрытые губы своими.              так сложно удержаться. и уснуть получается лишь под утро, днем снова выслушивая незлобные насмешки хаджиме о тихом храпе и растрепанных волосах. а потом кофе с корицей принимать в благодарность, что вновь не бросил и приехал по первому звонку. и нужно было язык прикусить, чтобы не выпалить, что с нетерпением эти полуночные звонки ждет и готов даже на край света примчаться, если его по-прежнему ждать будут. пусть даже как друга.              что угодно, лишь бы хаджиме каждый раз по утрам улыбался благодарно и чуть взгляд отводил, на привычно короткое «мне не сложно».              а потом был звонок из больницы в три часа ночи, краткое объяснение от врача, что номер первый в важных, что авария была. и дальше куртка поверх пижамных штанов, ключи, байк, 100 км/ч по почти пустым дорогам, реанимация, больничная палата, снова спокойный голос врача, что о сильном сотрясении говорил и всех возможных последствиях.              они уже утром проявились, когда коконои очнулся, оглядывая белые стены, жмурясь от слишком яркого света и жуткой головной боли.              — ого… а кто это такой красивый? — сейшу даже не сразу понял, что коко на него смотрит и к нему обращается.              но ответить не успел, да и не знал как. их недолгая — и ужасно неловкая — тишина поглотила, прерываемая короткими вопросами врача, который что-то в медкарту записывал, глядя на многочисленные пикающие приборы, поправляя все воткнутые в хаджиме трубки и наконец-то отходя от его кровати:              — как я вчера и говорил, — он устало потер переносицу и перевел взгляд на ничего непонимающего сейшу, — возможна частичная амнезия, но головной мозг поврежден несильно, потому со временем память должна вернуться. а теперь я оставлю вас.              — скажи, что ты мой парень, — сразу же, как только дверь закрылась.              сразу же наповал вопросом и неожиданно милой улыбкой. когда-то давно, еще в школе, он так на акане смотрел, когда она вновь в библиотеке засыпала, обнимая гору учебников.              — мы друзья, — это каждый раз было сложно признавать. ведь так ужасно большего хотелось. — с детства.              — какое упущение, — отведенный на мгновение взгляд и скользящий меж губ острый язык. — я тебе не нравлюсь?              — что?              — а почему еще мы не вместе? — до смешного наивно, но коко так внимательно смотрит, спрашивает со всей серьезностью. — или у меня кто-то есть?              безответная любовь к акане, у которой свадьба через пару недель. стоило ли об этом так сразу говорить?              — никого нет, — и сейшу почти не солгал.              — а у тебя?              — тоже, — осталось только удалить номер последнего милого личика из случайного бара.              — тогда пошли со мной на свидание, — и снова улыбчивый, без привычного хитрого прищура и надменного взгляда. такой расслабленный и искренний.              так значит, теряя память, человек заодно теряет все свои маски и перестает цепляться за прежние чувства? и позже сейшу обязательно подумает о том, насколько низко он сейчас поступил, обманывая ничего непомнящего коко, улыбаясь ему в ответ и осторожно, чтобы не потревожить катетер, сжимая холодную ладонь              — как только тебя выпишут.              о том, что случится, когда к коко вернется память, думать не хотелось совершенно. наверное, он окончательно вышвырнет инупи со своей жизни. и будет совершенно прав.              но если это единственный шанс? кажется, в фильмах иногда так бывает… потеря памяти как новая возможность влюбиться. и если на этот раз рядом с хаджиме будет именно сейшу… так наивно хотелось верить в лучший исход и что его улыбка не исчезнет со вновь обретенными воспоминаниями.               а, пока этого не произошло, сейшу каждый день будет приходить в больницу, уходя из мастерской на пару часов раньше, чтобы успеть в магазин за любимыми сладостями хаджиме зайти и фрукты ему купить, пусть он и возмущался каждый раз, как ребенок малый, что кроме клубники и винограда больше ничего есть не будет. а потом послушно съедал из рук сейшу разделенный на дольки апельсин, морщился, что тот слишком кислый, но сразу же тушевался под строгим «тебе нужно есть больше фруктов».              а еще никакого кофе, больше овощей и рыбы, настежь открытое окно и меньше разговоров с раздраженным кисаки, который в первые же минуты, услышав, что коко больше ничего не угрожает, наорал на него, буквально выбив обещание, что в следующий раз он будет брать такси, а не гнать через весь город с недельным недосыпом. после негромкого «а кто вы?» тетта взбесился пуще прежнего и пришлось силой выталкивать его из палаты, сбивчиво объясняя хаджиме, что это его непосредственный начальник и что вообще-то он абсолютно прав.              но вспомнить, почему в тот день коконои решил самостоятельно до дома добраться, а не привычно вызвонить сейшу, у него так и не получилось.              — наверное, не хотел тебя тревожить среди ночи.              и сейшу честно не хотел звучать обвиняюще, отвечая, что раньше хаджиме это никогда не волновало, но тихие извинения и последующее более веселое «значит, мы были достаточно близки, раз я так легко доверял тебе свою пьяную тушку» того стоили.       он давно таким искренним не был, без конца повторяя, что все в порядке и не стоит ни о чем беспокоиться. порой так и хотелось хорошенько его ударить, чтобы наконец-то поделился со всеми тревогами, что ночами спать не дают. но коко оказался достаточно самостоятельным и ударился о руль, когда врезался в отбойник. и теперь понемногу соглашался, что вел себя не совсем правильно — полностью никогда в этом не признается, даже со стопроцентной амнезией.              зато признается, что у инупи прекрасные глаза, особенно в свете дневного солнца, и даже пошутит, что готов каждый раз на рассвете просыпаться, лишь бы смотреть, как первые лучи в его радужках отражаются, а ресницы совсем-совсем прозрачными становятся.              — как летние облака, — наверное, множество прочитанных книг все же отразилось на его красноречии.              — еще скажи, что глаза как…              — поля у подножья гор, — и смеется, уворачиваясь от подзатыльника. так легко вгоняет в краску и улыбается широко, подходя ближе. — а губы, как цветы сакуры.              — просто заткнись, — но, отвернувшись, получается лишь наткнуться взглядом на цветущие сакуры, что растут на территории больницы и только сильнее заставляют краснеть, когда хаджиме к цветам осторожно прикасается.              — уверен, они такие же нежные.              вообще-то обветренные и искусанные. потому уже следующим утром шиничиро непонимающе смотрит на чуть блестящие от бальзама губы своего помощника. в глубине души сейшу наивно верил, что они еще успеют поцеловаться, прежде чем коко опомнится и вновь оттолкнет от себя, теперь уже навсегда. и придется искать не бальзам для губ, а заживляющую мазь для сердца, что обязательно в клочья разорвется после всех правдивых обвинений во лжи.              но пока еще у них было достаточно времени, которое за долгими разговорами можно было провести, гуляя по тихим улочкам токио среди цветущих деревьев и редких прохожих, что косо поглядывали на держащихся за руки парней. коко как-то плевать на эти взгляды было, его все еще головокружения преследовали, из-за которых он в любой момент упасть мог, а сейшу только и успевал, что ловить это недоразумение и к себе прижимать, отчаянно краснея каждый раз, когда хаджиме в его глаза вглядывался, словно найти в них что-то пытался.              словно во снах уже видел смытый светловолосый силуэт и тусклые зеленые глаза, порой почти прозрачные, глядящие поверх и вскользь. и это не сейшу был, но признаться он не мог, не решался преждевременно разрушить свою единственную возможность. не решался подолгу в глаза друга смотреть, вечно отвлекая его, показывая какие-то знакомые места, покупая любимые сладости, кусая губы, когда коко их пальцы переплетал или ближе льнул, обнимая и жмурясь на солнце, снова на головокружение жалуясь.              и они с очередной прогулки по парку с чаем и данго возвращались, продолжая шутить о каких-то мелочах, когда встретили акане, что шла им навстречу в многомиллионном городе. почти неправдоподобный сюжет.              — тебя уже выписали? — они вмиг подлетела к ним, улыбчивая и буквально излучающая солнечный свет. — а сейшу мне ничего не сказал. прости, что не смогла зайти в больницу, без тебя в офисе полнейший хаос наступил.              — инупи? — коко медленно на сейшу взгляд переводит и во все глаза на него смотрит, сверкая покрасневшими щеками. — кто это?              акане тоже к брату поворачивается, чуть брови хмурит, склоняет голову к плечу и требует объясниться:              — он меня не помнит?              — у него почти полная амнезия, но врач обещал, что память со временем вернется, — и поворачивается к коко, так осторожно подбирает слова, словно по минному полю пришлось прогуляться. — это акане. моя старшая сестра и… твоя коллега.              и она соглашается с этим, вновь широко улыбается и тянет руку навстречу:              — тогда предлагаю познакомиться заново, — волшебного прикосновения, что, как в сказках и главном кошмаре сейшу, вернуло бы все воспоминания, не произошло.              коко все так же рядом с другом стоял, с интересом рассматривал щебечущую девушку и незаметно ближе к инупи подступить пытался, пока акане жаловалась, что брат как всегда ничего ей не рассказывает, а кисаки совсем с катушек слетел из-за отсутствия коко, заставляет теперь всех сверхурочно работать, выходные сократил и бесится из-за перенесенных встреч со спонсорами. потому сейчас у нее времени нет, даже чтобы сходить на примерку свадебного платья.       а потом акане неожиданно им сигареты и пирожные впихнула, предлагая к шину заскочить, может, вспомнить что-то удастся, ведь в детстве парни часто там пропадали, а заодно и накормят ее будущего мужа, что тоже без помощника остался и работает теперь за двоих, забывая пообедать и перерывы только на сигареты и растворимый кофе делает.              у нее так много слов о будущем и ни одного о прошлом. наверняка давно уже позабыла обо всех детских обещаниях и двигается дальше, порой неожиданно появляясь ярким солнцем на их пути и закатными лучами столь же быстро исчезая в толпе людей, обняв напоследок и с каждого взяв обещание наконец-то хорошо отдохнуть.       это у парней как небольшой отпуск, пока коко реабилитацию проходил и отказывался даже вечером отпускать сейшу. все причитал, что его квартира слишком огромная даже для двоих, кровать холодная, а готовить он нормально не умеет — без инупи ему не выжить.              а тот и рад все время рядом быть. спорить о пицце, в очередной раз оформляя заказ, ведь никому не хотелось на кухне возиться, забрасывать коко подушками, чтобы не вздумал больше резко подниматься и пьяно шататься, когда в глазах темнело, отбирать у него бутылку вина, угрожая врачу пожаловаться и заменяя на обычную газировку. и они запоем пересматривали некогда любимые фильмы, порой встречаясь взглядами и долгие переглядки устраивая. или наоборот взгляд отводить приходилось и наивно надеяться, что в полутьме незаметен румянец на щеках. или переполненный печалью взгляд.              особенно когда коко пошутил, что, возможно, он тоже с кем-то контракт подписал, дабы ему воспоминания стерли, удалив из памяти что-то особенно болезненное и подарив возможность все заново начать. но он, видите ли, снова в сейшу вляпался, отказываясь признавать, что до амнезии он ни единой попытки сблизиться не предпринимал.              — либо у прежнего меня совсем вкуса не было, либо ты мне что-то недоговариваешь, — и смотрит с коронным лисьим прищуром, словно душу разглядеть пытается.              — тебе спать уже пора, — приходится увиливать, чтобы не пришлось снова лгать, заверяя, что не было ничего.              потому что было. а после было имя акане, что глухим эхом до сих пор в памяти отражается.              но сейчас лишь по-детски надутые губы были и глупое желание остаться на диване среди вороха подушек и пледов.              — чтобы завтра ты жаловался на боль в спине и упрашивал дома на весь день остаться?              — хороший же план, — и улыбается бесстыдно широко.              — тебе прием у врача назначен, на который ты явишься даже с переломанным позвоночником.              сейшу теперь точно как строгая мамочка выглядел, нахмурив брови и сложив руки на груди, пока коко активно старался спрятаться в куче пледов, словно змея в песке зарываясь. пришлось откапывать и нести лениво трепыхающееся тело в ванну и, не утруждая никого раздеванием, поливать его теплой водой, обещая после занести пижаму и — сквозь закатывание глаз — отнести на кровать.       коко давно уже так не капризничал перед ним, да и перед кем-либо еще. он сперва запускал в помещение свое эго и всячески запрещал себе слабым быть, даже когда перепил и едва шевелился. когда-то давно, когда они еще носили белую форму драконов, хаджиме часто приползал в мастерскую шина, что их убежищем была, без сил падал на старенький диван и надоедливо просил, чтобы сейшу помог ему раздеться и вскипятил воду для лапши. теперь же отталкивал любую помощь, предпочитая в одежде спать завалиться, нежели хоть немного беспомощным показаться. лишь обнимать просил, чтобы уснуть проще было.              но вот снова жаловался на усталость, строил печальный взгляд и просил не уходить, ведь смытые воспоминания кошмарами возвращались, напоминая о каждом забиве, после которых они неизменно избитые и все в крови едва ногами шевелили, безмолвно договариваясь идти куда угодно, но не домой.              и каждую ночь, устраиваясь возле коко, сейшу боялся, что новый сон будет о данных некогда обещаниях. потому каждая ночь словно последней была, вот и приходилось дыхание задерживать, когда хаджиме ближе придвигался в поисках тепла, едва слышно желая спокойной ночи.              и если раньше коко отскакивал от него по утрам, как кот, испугавшийся огурца, поспешно с кровати сползал и из спальни ретировался, обязательно по пути впечатавшись в комод или дверной косяк. то сейчас он за ночь в осьминога превращался, крепко обнимая всеми конечностями, жмурясь от солнечных лучей и отказываясь подниматься, ссылаясь то на головокружение, то на холод из-за приоткрытого окна. а сейшу ведь всегда такой теплый и греет лучше одеяла. и бурчит, что они в больницу опоздают, если сейчас же не встанут, угрожает без завтра оставить и украдкой сонного хаджиме изучает, ленивого и растрепанного, что вскоре будет ползать следом в душ и на кухню.              будет хмуриться из-за отсутствия кофе и радоваться даже подгоревшему омлету. будет сидеть неподалеку, взобравшись на тумбочку и подтянув ногу к груди, и заваливать бесконечными вопросами о любимых блюдах, предлагая как-то выбраться в ресторан, ведь он совершенно не помнит, какое что на вкус. и, как и прежде, будет просить сейшу не волноваться о деньгах и не закатывать глаза каждый раз, когда тема заработка поднимается.              — акане ведь тоже зарабатывает больше шина, но он носом не крутит.              и ответ «это другое» больше не принимался. заткнуть коко удавалось только цветочным чаем и напоминанием, что у них меньше часа до выхода.       а потом каждые пять минут напоминать пришлось, ведь хаджиме отчего-то именно сегодня решил вспомнить, что он вообще-то макияж любил наносить и надо бы вернуться к этому, с пятой попытки кое-как нарисовав ровные стрелки. плойку из его цепких рук пришлось одновременно шантажом и силой забирать, ведь тогда точно не успеют никуда, да и придется вновь выслушивать, что коко укладку делал явно не для того, чтобы шлемом все помять. пусть лучше снова в хвост волосы соберет, недовольно разглядывая проявляющуюся седину, и без лишних возмущений наденет шлем.              и с особым удовольствием прижмется к спине сейшу, крепко обнимая его, пока тот мчал в больницу, маневрируя меж машин, пролетая на желтый и в миллионный раз напоминая коко, что иначе они бы опоздали на прием, да и инуи за все время вождения ни одного правила не нарушил, в отличие от хаджиме, которому стабильно раз в месяц штрафы приходили за превышение скорости или неправильную парковку.               и после больницы они неизменно гуляли по парку, порой до самого вечера, чтобы после за звезды смотреть. как в школе, гнали на байке, покидая шумный город, летели навстречу ветру и океану, чтобы на побережье плед расстелить, расставить фрукты и любимые сладости, всунуть коко в руки ароматный чай из термоса, монотонно повторяя, что вино ему пока что нельзя, а сейшу вообще за рулем.              но ведь и без вина хорошо было. тихие разговоры, когда коко спрашивал, какие книги он любил и почему до сих пор не научился нормально готовить. удивлялся, когда сейшу на все ответы знал, порой пересказывая те истории, которые ему хаджиме иногда вслух читал после собраний группировки. пересказывал старые фильмы, на которые они вместе с последних уроков сбегали. про школьные дни рассказывал или ночные забивы, когда приходилось после от полиции убегать и через окно в мастерскую шиничиро пробираться, чтобы прятаться там, уснув под утро на старом диване.              и в один из таких вечеров коко о библиотеке спрашивал, как-то зацепившись за рассказ о подготовке к экзаменам. интересовался книгами и почему сейшу всегда с ним сидел, пусть и не читал ничего, а просто спал рядом на столе или подоконнике.              — кто-то же должен следить, чтобы ты хоть немного отдыхал, — почти правдивый ответ.              он до сих пор следил, чтобы коко полностью в работе не закопался, изредка в бары вытягивал и на горячие источники с ним ездил, ведь хаджиме каждый раз ныл, что ему скучно там одному, а больше некого брать.              да и больше не нужен никто, когда инупи снова взгляд отводит и за чашкой остывшего на ветру чая прячет алеющие щеки. он никогда не мог коко отказать. и никогда не понимал, почему тот не может найти себе кого-то, чтобы хорошо отпуск провести. всегда выбирал компанию друга, заливаясь саке и подолгу слушая о починке байков особо редких моделей. не понимал ни слова, но все равно слушал, потом на нестабильный рынок жаловался и снова к источникам звал, как сейчас за звездами наблюдать.              только сейчас они ближе намного сидели, а сейшу за каждое мгновение хватался, понимая, что они последними могут стать. ведь однажды коко обязательно вспомнит…              но пока этого не случилось, хаджиме тянется к пухлым губам, убирает с лица растрепанные ветром светлые волосы, гладит едва заметно по щеке и наконец-то целует, осторожно и медленно, пробуждая давно уснувших бабочек.              и с каждым следующим днем их поцелуи все напористее становились, прикосновения откровеннее, а взгляды почти сжигали дотла напоминанием, что времени все меньше.              но лишь когда они на кровать падают, оставив позади всю одежду, наконец-то приходит осознание, насколько же это все неправильно. сейшу себя чертовым вором чувствует, пытаясь украсть все чувства, что ему не принадлежат.       а коко и вовсе не знает, что чувствовать, когда инупи поцелуй разрывает и ускользает от него, отодвигаясь на край кровати, чтобы не получилось обратно притянуть. секунду назад ведь все хорошо было, они ласкали друг друга, льнули навстречу каждому прикосновению, шептали в самые губы, как сильно хотят… а теперь до сейшу не дотянуться было, а хаджиме одеяло к груди подтягивал от неожиданного холода.              — ты должен знать, прежде чем мы… — наверное, уже и не продолжат. — ты любил акане.              — в младшей школе, — неужели вспомнил? тогда почему сейчас ближе подсесть пытался и заглянуть в отведенные к окну глаза? — я правда восхищался ею. но это давно было.              — и как много ты вспомнил? — без упрека, ведь все равно не имел на это права, просто хотелось узнать.              — даже про украденный поцелуй, — коко борется с желанием взгляд отвести. — до сих пор не уверен, действительно ли ты спал тогда.              — нет, — а ведь когда-то поклялся себе молчать об этом. — но почему ты звал ее? — поклялся не спрашивать об этом.              — не знаю, — даже спустя столько лет было сложно объяснить. — я словно предал свои чувства. так еще и не просто в кого-то другого влюбился, а в тебя. и чем меньше ты был похож на нее, тем больше нравился мне. и тем меньше ты обращал на меня внимание, — и коко неожиданно смеется, но совершенно невесело. — я уже и со счету сбился, сколько парней у тебя было. а на меня все так и не смотрел. а тут такая возможность.              за которую они оба ухватились.              — и как давно ты начал вспоминать?              за окном солнце давно уже село, но токио все равно был окутан светом, теперь искусственным, что в зеленых радужках отражался. словно те воспоминания, что обрывками старой пленки мелькали на границах сознания. о которых говорить отчего-то сложно было, но не озвучить их было бы главной ошибкой.              — перед тем, как поцеловал тебя. проснулся, вспомнив тот день в библиотеке. и как ты все прошлые недели со мной носился, — коко старается ближе подсесть и на себя внимание обратить, чтобы сейшу голову к нему повернул и можно было теперь прямо в глаза смотреть, вновь взяв его руки в свои. — ты ведь тоже любишь меня?              — люблю, — так удивительно просто.              и улыбки широкие, а в глазах по-прежнему огни ночного токио отражаются и многолетнее молчание, что так долго давило, не позволяя подняться с колен и прямо обо всем сказать, улыбаясь и крепче за руку хватаясь.              — тогда иди ко мне.              коко пытается его обратно утянуть, целует все еще напряженные плечи, на шею переходит, легко царапая зубами, но сейшу отчего упирается и не дает лечь. лишь в крепкие объятия притягивает и шепчет в спутанные волосы:              — я не собираюсь тебя трахать сразу после признания.              — ты меня? — коко смеется, несильно за плечо кусая, и вновь тянет в тщетной надежде на подушки повалить.              — завались, — и приходится сразу же предупредительно выпалить, как только понял, что хаджиме полные легкие воздуха набрал для новой провокации, — и нет, я не буду тебя затыкать.              — как же хорошо ты меня знаешь, — а теперь почти мурчит, понемногу расслабляясь в руках инуи. — тогда пойдем на крышу?              — хорошо, — теперь спокойнее, мысленно уже прикидывая, сколько всего придется с собой взять, ведь весенние ночи все такие же холодные, а через каких-то полчаса коко обязательно есть захочет и… — но тебе все еще нельзя вино.              — смотреть на звезды и пить колу? — с театральной печалью в голосе.              — чай?              — никакой романтики, — и вздох тоже театральный.              — тебе еще и на работу придется вернуться, — сейшу намеренно слова растягивает, — пока кисаки там всех не убил без тебя.              — сейшу, — смесь абсолютного страдания и напускной усталости, — я только что признался тебе в многолетней любви, почему ты такой жестокий?              — потому что ты так и не сказал этого прямо.              он плечами пожимает, словно это и ребенку понятно, но по-прежнему не требует ничего. лишь молчаливо наблюдает, как коко чуть отстраняется, и льнет к теплой руке, что по щеке медленно гладит, прикрывает глаза, когда хаджиме к губам тянется и прикасается осторожно. словно впервые.              — я люблю тебя, — шепотом. и снова невесомый поцелуй дарит.              — я тоже люблю тебя.              а со всеми несостыковками в воспоминаниях они разберутся как-нибудь позже.