ветклиника по исцелению сердец

— Девушка, нам долго ждать? У Герцога скоро время туалета. Бабушка, одетая в голубое платье с крупными белыми цветочками, недовольно смотрела на молодую девушку за стойкой администратора в ветеринарной клинике «Лапки». Та вздохнула и потерла бровь, а потом ответила, окинув взглядом приёмное отделение: — В порядке живой очереди. Перед вами ещё три человека. Женщина пробурчала что-то про то, что «молодёжь совсем невоспитанная» и вернулась на свое место. Там, в синей переноске, сидел чёрный кот, который смотрел на окружающий мир с явным похуизмом. «Понимаю», — подумала Даша, устало откидываясь на стул. Хотелось курить очень, а до перерыва было ещё сорок минут. Спать ещё хотелось, есть… всего хотелось, главное, чтобы это «все» было не на работе. — Простите-простите-простите, моя собака, Аляска, она… она попрыгунчик съела! Можно нас быстрее? Каплан подпрыгнула на стуле, переводя взгляд на подбежавшую темноволосую девушку с татуировками на лице и с белой собачкой на руках. Та выглядела взволнованной и явно плакала по пути в клинику. Глубоко вздохнув, Даша мягко посмотрела на незнакомку и кивнула: — Хорошо. Проглотила попрыгунчик, да? Больше ничего? Темноволосая покачала головой, уголки её губ опустились, как и напряжённые плечи. Каплан нажала на кнопочку, что открывает двери в сторону комнат для осмотра и операционных и девушка, благодарно посмотрев, кивнула. Прошла вперёд, поглаживая белую шерстку Аляски, а бабушка, сидевшая с Герцогом, вскочила на ноги: — Издевательство! Книгу жалоб мне! А коту плевать. Он скучающим взглядом оглядел окружающих его людей и животных и положил голову на вытянутые в лежанке лапы, сверкнув жёлтыми глазами. «Мне бы так», — устало подумала блондинка, хлопая по карманам брюк рукой. Достав пачку сигарет и зажигалку, она попросила свою коллегу, Ангелину Новосёлову, посидеть за неё на месте. Та согласилась, а, увидев злую бабушку с чёрным котом, прикрыла на секунду глаза. Ей тоже хотелось домой. *** Вишневые чапман привычно лежат в руках. Дарья достаёт из пачки сигарету, подкуривает, покручивая потом в руке розовую зажигалку с хэллоу-китти. Опирается о стену, наплевав на то, что может испачкать одежду и, наконец-то, прикрывает глаза. — Хэй, привет. Хрипловатый голос справа. Блондинка нехотя открывает глаза. Она чувствует себя истощенной, понимает, что нужно взять отпуск хотя бы за свой счёт, потому что волосы ужасно выпадают, руки дрожат и… она очень хочет посмотреть какой-то классный сериал лёжа на диване, а не выслушивать советы бабушек с тридцатью кошками. И если она любит кошек, то бабушек с такими кошками… — Спасибо, что пропустили без очереди. Типо… я очень люблю свою Аляску. Татуированная девушка улыбается солнечно, ей на лицо падают лучи, выделяя ярко-зелёные глаза, и Даша пытается не влюбиться с первого взгляда. Или со второго, какая разница? Моргает, а потом бормочет, выдыхая дым: — Да не за что. Всё понимаю. Словно нет никакой границы между хозяйкой животного и ней. Словно ничего нет, только они одни в этом мире. — Кстати, я Виолетта. Темноволосая руку протягивает, зубами зажимая такие же чапман с вишней, а Каплан её руку жмёт, поражаясь жару чужому и мягкой коже. *** Мягкая и горячая кожа ещё приятнее, когда ты можешь гладить её без остановки. Даша познает это на себе, когда накрывает тяжело дышащую и потную Виолетту своим телом, целуя умело и глубоко, без грубости лишней. Она одета, потому что хочет Малышенко подарить все свое внимание. Они уже две недели видятся, две недели гуляют, две недели бросают друг на друга взгляды горячие… и вот, наконец, решаются. Решаются открыть друг другу тела и души, соединиться, стать единым целым, как это красиво описывают в романах. — Маинький, пожалуйста… Виолетта под ней прогибается, хнычет потерянно, цепляясь за спину Каплан и за её плечи. Ногами длинными и покрытыми чёрными рисунками талию обхватывает, пытаясь словно в себя душу чужую запихнуть, а блондинка её грудь ладонью гладит, задевая напряжённые проколотые соски, вызывая стоны новые и новые. Целует шею, кусает, потому что хочется оставить на солнечной Виолетте свои следы, словно она затмение какое-то или помутнение рассудка. Плечи целует, ключицы аккуратные, к груди ртом спускается, чтобы языком пройтись по розовым горошинам и металлу в них, а Малышенко надрывается: — Дашенька, пожалуйста… А Дашеньке нравится мучить. Она улыбается довольно, смотря на красное лицо и на влажный открытый рот. Целует снова, кончиками пальцев пробегая по поджатому животу, спускаясь вниз, где даже через ткань чёрных джинс Даши чувствуется влага и настоящий пожар. Оксюморон — влага и пожар. Каплан между мокрых складок пальцами проходится, заставляя очень чувствительную Виолетту скулить, а потом, накрыв большим пальцем клитор, входит в нутро средним и безымянным. Малышенко прогибается в спине, заслужив укус, поставленный на ключицах, а потом говорить у темноволосой не получается. Она мечется по голубым простыням, которые ей подарила подруга на день рождения, на рубашке Даши оставляет стяжки ногтями, словно кошка какая-то и на пальцы насадиться пытается сильнее, хотя те в ней итак по самые костяшки. Стонет, хотя пытается сдерживаться. — Хорошая… ты хорошая, Вил. Очень. Ты такая прекрасная, замечательная… и внутри тебя так хорошо… Даша шепчет это прямо в ухо, вталкивая смазку внутрь уже тремя пальцами. Вилка под ней таз поднимает навстречу движениям, облизывая пересохшие губы с маленькими ранками от зубов девушки, а потом умоляюще смотрит. Хнычет умоляюще, сложив бровки домиком. Она на пределе, это и пальцами чувствуется, и в глазах наблюдается. Каплан лбом к чужому прижимается и в самые губы произносит, сразу несколько раз за пару секунд грубо толкнувшись: — Кончай. И та слушается тут же, потому что ждала разрешения. От этого перед глазами смута полнейшая и внизу живота все сводит безумно. Прогибается в спине, как самая лучшая гимнастка, выдаёт самый громкий стон, больше напоминающий крик, и через рубашку пытается Дашу поцарапать, потому что хорошо так, что из зелёных глаз текут слёзы. Тяжело дыша, Виолетта ноги кое-как сдвигает и опрокидывает удивленную Дашу на постель. Стаскивает с неё очень умело джинсы вместе с трусами, а потом и рубашку с лифчиком. Блондинка только глаза прикрывает, доверяя. Все-таки, Малышенко ей доверилась, да? — Дашенька, ты такая красивая… Вилка поцелуями нежными покрывает, пальцами сжимая то талию, то плечи, то бедра. Облизывает и почти мурлычет, пока Каплан пальцы в чужие волосы запускает, мягко сжимая. Чувствует, как та ниже опускается, за бедра подхватывает и шепчет, обдавая низ живота горячим дыханием: — Моя девочка… самая замечательная. И Даша смутилась бы, потому что никто с таким восхищением ей такое не говорил… да не успела. В спине прогнулась, до хруста, который напомнил ей о её возрасте. Застонала громко, потому что болтливый язык наконец-то нашёл свое место. Малышенко по половым губам скользит, собирая солено-сладкую природную жидкость. Пальцами складки раздвигает и кончиком языка клитора касается. Обводит, а потом в рот втягивает. Даша молиться была бы рада, да не знает никаких молитв. Знает только имя Виолетты, которое произносит каждый раз, когда удовольствие простреливает по венам не хуже наркотиков. Пара минут оральных ласк и Каплан прогибается в спине, между ног зажимая голову тяжело дышащей коленями и рукой, прижимая к себе ещё ближе. Та аккуратно языком проходится в последний раз и отодвигается. Садится на постели, довольная вся, с мокрыми щеками и губами, улыбается, а Даша прикрывает лицо сгибом локтя, все-таки краснея. И плакала её мнимая сдержанность крокодильими слезами. *** Даша просыпается от прекрасного аромата блинчиков. Этот запах она узнает даже тогда, когда потеряет обоняние. Сев на кровати, девушка потягивается и вздыхает — надо бы найти рубашку. Встаёт, шлепая босыми ногами по полу, но не находит. Одежда словно испарилась. Зато в чужом шкафу находит футболку с AC/DC и, не особо думая, натягивает на голое тело. На кухне стоит Виолетта. Солнечный свет вновь падает на неё и Даша думает, что та, очевидно, заключила контракт с самим солнцем, ведь где Малышенко — там небесное светило. Темноволосая в рубашке Каплан, светловолосая видит её открытые обнажённые бедра, губы облизывает и вверх смотрит. Вилка танцует очаровательно, переворачивая блинчики. Даша подходит ближе и за стол садится: — Доброе утро, зай. Татуированная дёргается, едва не кинув лопаточкой в расслабленную блондинку, а потом выдыхает и улыбается широко. Произносит мягко: — Доброе, малышка. И это звучит так правильно, что сердце Даши, разбитое изменой бывшего мужа, словно собираться по кусочкам начинает. Становится приятно и страшно. Будоражит неизвестность и зелень в чужих глазах. — С чем любишь блинчики? Виолетта последний блин в тарелку кладёт и оборачивается к Даше, которая смотрит на неё мягко очень, изучающе. Та, моргнув, отвечает: — Бананы, мед. Вилка кивает и, повернувшись к ней спиной, открывает холодильник. Тянется к верхней полке, на которой почему-то стоит баночка с мёдом. Рубашка соблазнительно ползёт вверх, открывая ягодицы… А дальше только разбитая тарелка, испорченные блины и вкус Виолетты на губах. Татуированная гнется под ней также прекрасно и Каплан думает: «Делайте так несколько раз в день и спина не будет болеть», а потом ускоряет движения своего языка и двух пальцев внутри. Деревянный стол ходит ходуном, солнечные лучики попадают в глаза, но им обеим плевать, потому что Малышенко в последний раз стонет протяжно и сжимается, красивая очень в своём удовольствии. Самая красивая для Даши. — Может встречаться начнём? Виолетта осколки с пола собирает, ожидая ответа. Даша, делающая глоток кофе, кашляет, а потом хрипло отвечает: — А ты хочешь? Малышенко голову поднимает, замирая с совком и остатками тарелки. Отвечает недовольно: — Если бы не хотела — не спрашивала бы. И что-то не то в воздухе играет, потому что Виолетта больше не светит так ярко. И на небе тучи появляются. А все из-за того, что Даша не ответила на вопрос. *** Две недели они не общаются. Не переписываются, не видятся. И… Каплан скучает, правда. Очень скучает. Ей не хватает смешных картинок, ароматных духов и горячих рук. Не хватает Виолетты так сильно, что даже чапман вишнёвые серость не убирают. Не пятнадцатый день Даша не выдерживает. Отгул берет, тащится по адресу, где был самый лучший секс в её жизни. Стоит на пороге с ромашками, которые в цветочном магазине показались ей наиболее подходящими. Ждёт. Слышит лай Аляски, а потом дверь открывает Виолетта. Она смотрит удивлённо, вся взъерошенная и явно только что вставшая с постели, а потом открывает дверь шире, пропуская девушку внутрь. Аляска сидит у её ног и выжидающе смотрит на гостью. Светловолосая заходит и кивает четвероногому другу Вилки. Осматривает комнату, вспоминая то самое, от чего дыхание перехватывает, а Малышенко головой качает и спрашивает: — Ты что-то хотела? А Даша решается. Забывает предательство бывшего мужа, про то, как страдала и почти убила себя, забывает про свой страх доверять. Букетик протягивает, неловко улыбаясь, снимая свою броню перед самой потрясающей девушкой на планете, отвечает дрожаще: — Тебя хотела. С собой. Навсегда. И слепнет от того, как сильно же засветило солнце в глазах напротив. *** Отношения у них получаются не сразу идеальные. Иногда они, как титаны, сталкиваются, не могу уступить друг другу, потому что Виолетта очень боится, что светловолосая бросит её, а Даша… Даша не любит людей с тревожным типом привязанности, хотя самая такая же. Они вместе Аляску выгуливают, смотрят фильмы, готовят. А потом съезжаются. Спать вместе тоже не сразу получается, потому что Малышенко кошмары часто снятся, а у Каплан сон очень чуткий. Иногда они в четыре утра вместе встают и за просмотром фильма вновь засыпают. Тогда обычно Вилка к ней прижимается, ожидая поддержки, и Даша даёт ей эту поддержку. По голове гладит, по спине, в макушку целует и шепчет очаровательные нежности, которые ее саму выводят из равновесия. А иногда такие нежные моменты заканчиваются не особо нежным сексом. Тогда Виолетта прекрасно задыхается от удовольствия, сжимает волосы светлые в кулаке и в руках Каплан очень сильно дрожит. Девушки любят это. Спустя время Даша рассказывает о бывших отношениях. Маска слетает окончательно, потому что Вилка не смеётся, не бросает её, не даёт советы. Только шепчет нежное и ласковое: «Бусинка моя» и прижимает к себе очень сильно. Впитывает в себя чужую боль, выцеловывает солёное от слез лицо, говорит, что любит очень сильно, что ей так жаль… В тот вечер Малышенко не отходит от неё. За руку держит, целует нежно, смотрит так, что вновь плакать хочется, но не от грусти или боли, нет… От счастья. От того, что такая потрясающая девушка рядом находится. Что такая девушка её выбрала, а не кого-то другого. *** — Моя нежная, люблю тебя. Даша целует Виолетту в шею, обнимая со спины, а та широко улыбается, чувствуя, как ветер развевает её волосы. Они стоят на палубе корабля, плывут по морю, взяв на работах отпуски и… чувствуют себя самыми счастливыми и свободными. — А я тебя, Дашуль. А я тебя. И ничто больше не имеет значения. Только Они.