Переубеди

Валяться в постели после очередного жаркого секса для них вполне привычно. Разомлевшие, довольные, переполошившие весь дворец своими стонами и криками, с запятнанными укусами и засосами телами и полностью удовлетворенные. Обычно, правда, это удовлетворение недолгое и вскоре Гоголь снова зажимает Осаму где-нибудь у случайной стены, полностью игнорируя тот факт, что вокруг них куча его слуг, а порой и вовсе родители – на самом деле даже лучше, если их увидят – либо прямо в постели, если они еще не успели оттуда выбраться. Удивительно, что в таких отношениях состоят наследный принц и сын бродячего писателя? На самом деле ничуть. Николай до боли ненавидит эти чертовы правила, сковывающие каждый шаг – буквально каждый, он ведь высокопоставленная персона. Никакой свободы действий, чувств, эмоций, порой казалось, что даже вздох без разрешения сделать нельзя. "С этими общаться нельзя, в этих влюбляться нельзя, туда ходить запрещено, сюда надо каждый день, учись манерам, будь порядочным, бла-бла-бла-бла-бла". Порой казалось, что он просто напросто родился не в той семье, не в том месте, не в то время. Без сомнения, быть персоной королевской крови это почетно и это огромное везение... но честно, Гоголь готов отказаться от этого, потому что это слишком сковывало. Дазай, собственно, и был ответом этой куче идиотских правил. Представить сложно, как яро отреагировали родители на то, что их сын сблизился с каким-то бедняком. И ладно если бы просто начал общаться, ну пообщается и бросит из-за отсутствия интереса, но ведь вскоре они начали вместе появляться во дворце и на людях и вовсе не скрывать того факта, что их общение куда больше чем подобие дружеского. Если быть точнее – ну просто они целовались на каждом углу, не прятали множество отметин после горячих ночей, устраивали сцены искренних признаний в любви на публике, да и просто веселились, творя невесть что – и ведь Осаму не мог получить должного наказания, хотя бы потому что всегда был вместе с Николаем, а тот и вовсе пригрозил, что сбежит, если его возлюбленного хоть пальцем тронут. — Даза-ай, — Гоголь лениво тянет, поворачивая голову набок, чтобы видеть парня, к которому обращается. Он лишь внешне спокоен. А на самом деле сердце колотится быстро-быстро. Потому что он сам до конца не осознавал что собирается сейчас творить. — Мм? — Дазай поворачивается к нему, встречаясь взглядом с разноцветными глазами, и жмурится, словно довольный котяра. Любовь сковывает свободу. Удивительно, что никто не видел этого противоречия, считая, что Николай с Осаму действительно вместе. Лишь они двое и понимали то, что это лишь шутка, развлечение. Возможность быть самим собой наедине друг с другом и попытка – очень успешная – вывести всех из себя своим девиантным поведением и "неправильными" отношениями. Никогда не обсуждали, но Дазай не был глупым, чтобы не осознавать, что Гоголь не воспринимает его как что-то действительно серьезное, но ему такого и не было нужно. — Я люблю тебя. Поправка: раньше не воспринимал. Сам упустил момент, когда и правда полюбил и захотел воспринимать серьезно. И это пугало, потому что в таком случае все убеждения рушатся к чертям. — Мы тут одни, не перед кем прикидываться, — Дазай фыркает, вновь упираясь взглядом в потолок. Еще одна поправка: раньше было не нужно. Сейчас определенно хотелось. Осаму тоже пропустил момент, когда ухитрился влюбиться, но никаких надежд не было даже в глубине души. Он ведь знал о том, как его воспринимают. Гоголь ведь буквально принц. Удивительно, что в принципе тот подцепил его. Не стоило даже пытаться думать о большем, потому что вот таких чудес уже точно не бывает. — Нет, ты не понял. Сердце замирает. У обоих. Дазай пару мгновений пытается вникнуть, а после переворачивается на живот, сгибая ноги в коленях и болтая ими в воздухе, и вскидывает бровь. — Что же я не понял? Николай вздыхает. Это было ожидаемо. Имеется осознание того, что в глазах Осаму он вовсе не тот, кто может искренне признаваться в любви, и кому вообще стоит шибко доверять. Он ведь может говорить все, что угодно ради собственной игры и всерьез воспринимать его слова себе дороже. — Я правда испытываю к тебе чувства, куда больше дружеских. Больше привязанности. Я люблю тебя, — проговаривает непривычно вдумчиво для того, кто обычно вовсе не задумывается над своей речью и действиями. Дазай подпирает подбородок рукой и с губ срывается звонкий смех. — Ты головой ударился? Тебе плохо? — фыркает, склоняя голову набок и вновь почти черные глаза поднимаются на разноцветные, глядя пытливо. Гоголь поджимает губы и качает головой, закатывая глаза. Он немного двигается назад и садится прямо на подушки, упираясь спиной в изголовье кровати. — Мне прекрасно. Восприми меня сейчас серьезно. Я знаю, ты можешь, пусть это и совершенно не в нашем духе. Взгляд Осаму замирает, и уже через мгновение он садится ровно, шелестя простынями, и накидывает одеяло на плечи, скрывая за тканью нагое тело. — Ты ведь осознаешь, насколько это смешно? Сам ведь наверняка понимаешь, что было бы глупо с моей стороны поверить тебе. Мы ведь оба мастаки врать и играться. Не я ли для тебя был лишь отдушиной и возможностью вывести из себя родителей и слуг? Николай покусывает губы. Сложно. Дазай ведь прав. Но и он привык не сдаваться на середине и заполучать то, что желает. Единственная проблема в том, что сейчас он сам с трудом осознал свои чувства и нужду признаться в них. Он тихо фыркает. — Я понимаю. Было бы действительно логичнее мне не поверить. Но это не значит, что я не буду пытаться тебя переубедить. Ты ведь знаешь, я не привык отступаться от того, что мне нужно, — глубокий вздох, и язык пробегается по внезапно пересохшим губам, слизывая выступившие от постоянных укусов капли крови. — Да, я не отрицаю того, что ты был мне нужен только для того чтобы доказать родителям, что я не собираюсь следовать их воле. Но я ведь тоже человек. Я могу начать испытывать чувства, не так ли? Осаму фыркает ему в ответ. Мог. Он ведь тоже начал. Но от того и сложнее поверить, ведь если это окажется шуткой, то будет куда больнее. Тонкая рука тянется вперед и Осаму хватает Николая за подбородок, сближаясь и глядя ровно в глаза. — Переубеди. Да, ты тоже человек, но сам посуди, разве я могу доверять тебе? — второй рукой тыкает ему в грудь, и одеяло чуть не падает, не удерживаемое больше руками, но однако ухитряется остаться на плечах. — Попробуй переубеди, но и меня ты должен понять. Гоголь вздыхает, первые мгновения послушно глядя в темные бездны глаз, а после жмурится на пару мгновений, и на самом деле слова находятся сами собой. — Ты прекрасно знаешь, что мне важна свобода. Что я ненавижу все, что меня сковывает. Любовь в том числе. И я не стал бы разбрасываться такими речами только ради того чтобы подшутить над тобой. Я бы придумал что-нибудь полегче, потому что знаю, что ты вряд ли в это поверишь. Но проблема в том, что я вовсе не шучу. Осаму, я готов предать собственные убеждения и при надобности пожертвовать свободой ради того чтобы быть с тобой не в статусе "любовников в шутку". Но я не думаю, что это действительно понадобится, как минимум потому что по-настоящему свободным я чувствую себя с тобой, — Николай пристально наблюдает за лицом Дазая, пока говорит, и постепенно чувствует, как удерживающая подбородок рука ослабляет свою хватку. Осаму прекрасно осознает, что все, чем "готов пожертвовать" Гоголь, для него до безумия важно и... он действительно вряд ли стал бы болтать о таком просто так. А тот и добивает. — И я готов полностью отказаться от твоего тела ради твоей души. У Дазая такое ощущение, что он сейчас просто напросто задохнется. В глазах отображается явное удивление, а рука окончательно опускается, безвольно падая на скрытые белой тканью колени. Это... сложно для осознания, но он на удивление... верит? Во взоре Николая же мелькает надежда. Искренняя, изначально едва теплившаяся, но с каждым мгновением становящаяся крепче. Рука медленно скользит по бедру и ниже, добирается до руки Осаму, и кончики пальцев проходятся щекотными движениями по ладони, после ненавязчиво переплетая пальцы. И Дазай позволяет это сделать. Первое время не отвечает, но в конце концов сжимает ладонь Гоголя в своей. Николай же не давит, не заставляет говорить. Позволяет осмыслить, понять, прийти к осознанию. — Это взаимно, — в конце концов выдыхает и на пару мгновений прикрывает глаза. Это все просто слишком неожиданно. Гоголь же издает явно довольный звук и уже в следующий момент сгребает Дазая в объятия и притягивая к себе. Тот позволяет это сделать, не удерживая даже больше одеяло на плечах и позволяя ему обнажить запятнанное тело. Перебирается на чужие колени и руками обвивает шею. — Значит ты меня тоже лю-юбишь, — тянет утвердительно привычным веселым тоном, но на губах играет непривычно мягкая улыбка. — И будешь со мной. Осаму закатывает глаза, но кивает, а в следующий момент его лицо уже покрывается множеством поцелуев, заставляющих хихикать и жмуриться. Последний приходится на губы, и Николай затягивает его, делая более глубоким и жарким. Но теперь в нем сквозят и чувства, что до того так отчаянно не пускались наружу. И Дазай это чувствует. Чувствует и отвечает тем же. Они оба не умеют любить "правильно" в общепринятом понимании. Будут ли они пытаться учиться? Определенно нет. Им нужно именно так, хаотично, жарко, весело, неправильно. Им так комфортно. Осаму, на самом деле, не будет скрадывать свободу Николая. Просто у него это правда не выйдет, потому что он и есть его свобода. В какой-то момент они вовсе оказались в горизонтальном положении, и руки привычно блуждают по обнаженным телам, будто в первый раз исследуя. В конце концов Гоголь отрывается от чужих губ, тяжело дыша, и озорно улыбается. — Возлюбленный мой, не желаешь ли... — Фу, не веди себя так, — Дазай несильно ударяет его в плечо, смеясь, и моментально этот смех подхватывает и Николай. — Я просто слышал, что мои родители вернули птиц, которых мы однажды выпустили из клеток... — говорит будто просто констатируя факт, но Осаму прекрасно понимает намек, и в его взгляде мелькают ответные озорные искорки. — Выпустим? — Выпустим.