Маримо

      Многие люди, встречавшиеся с командой Мугивар, знали, что их кок называет старпома странным прозвищем — Маримо. И ни у кого не возникало сомнений в том, почему и за что Винсмок Санджи звал так Ророноа Зоро — несчастливого обладателя короткого ёжика стоящих торчком зелёных волос, со спины один в один выглядевших, как водоросли маримо. И сторонним наблюдателям казалось естественным раздражение Зоро, обычно, в каком бы состоянии ни был, мгновенно вскакивавшего на ноги и готового драться с коком из-за, казалось бы, безобидной подначки.       Нет, некоторые свидетели задумывались, например, о том, почему фехтовальщик, самый спокойный член буйной команды, сохранявший недюжинное самообладание в самых опасных и каверзных ситуациях, взрывался от такого пустяка. Но потом они вспоминали о том, с кем вообще имели дело — с Мугиварами — и вопрос как-то вот отпадал сам собой.       Только причины-то раздражению у Зоро имелись. И не сказать, что совсем уж безобидные.       Маримо. Обычная пресноводная мохообразная водоросль, примечательная лишь тем, что часто росла в форме идеального шара, ну и, может быть, тем, что перемещалась по дну, как живое существо.       И вот, казалось бы, ну назвали тебя водорослью, пусть и с припиской «тупой». Что тут такого? Какой смысл злиться из-за пустяка на товарища и даже друга, которому безоговорочно доверял спину и жизнь, не только свою?       А дело было в том, что водоросль эта за то, как плотно росла в шарах, сохраняя столетиями при жизни и даже после «гибели» форму и цвет, считалась символом вечной любви. И по этой причине часто становилась этаким неприхотливым молчаливым домашним питомцем.       Как это относилось к Зоро? Всё просто: он являлся самым что ни на есть живым воплощением этой водоросли — в переносном смысле, конечно — и прекрасно знал об этом. Как знали и Санджи, и Кошка-Воровка Нами, и Дитя Демона Нико Робин… Да на самом деле об этом знала вся команда Мугивар, за исключением разве что Монки Д Луффи.       Зоро был чёртовым символом вечной любви — верным и преданным питомцем своего единственного пожизненного хозяина — капитана.       О да, его преданность доходила до абсурда, ведь он готов был следовать за малейшими эгоистичными порой безумными прихотями Монки Д Луффи, считая их единственно приказами. Положа руку на сердце, Зоро даже признавал, что был ослеплён Луффи, опьянён сильнее, чем лучшим пойлом, без всякого шанса протрезветь. И он и правда был пьян, не в себе, потерял голову в тот самый момент, как его жизнь разделилась на «до» и «после», а перед взором его ослабевшего от жары, жажды и недоедания разума однажды появилось по-мальчишечьи озорное лицо.       Нет, тогда он так, конечно, не думал. Он вообще не думал, что станет преданным псом, готовым не только рвать зубами глотки врагов хозяина, но и положить за него собственную жизнь. Просто в какой-то момент что-то пошло не так или он сошёл с ума, вынужденный теряться в догадках о том, когда именно это произошло. А при попытках понять — начинала кружиться голова, будто он налакался по самую ватерлинию чего-то гораздо более крепкого, нежели сакэ. Он и чувствовал себя круглые сутки последним не просыхавшим портовым алкоголиком, злоупотреблявшим выпивкой, а потому пьяным. Невыносимо пьяным, то ли от взгляда капитана, простого, открытого, но пронзительного настолько, что, казалось, видел душу. То ли от характера по-настоящему пиратского, бесхитростного и в то же время невероятно коварного, способного предложить выбор между пиратством и смертью, поверить первому встречному и не обмануться, бросить вызов целому миру и победить или гордо стоять на эшафоте, улыбаясь смерти, как лучшему другу.       А Луффи, чёртов капитан, будто специально каждый миг выставлял на показ черты своего характера, своей сумасшедшей воли, и Зоро, часто наблюдавший за ним украдкой, думал, что только идиот поверит в ребячество этого морского дьявола, не очень-то прятавшегося в мальчишке.       Нет, идиотов обычно как раз-таки находилось много. И Зоро был им даже благодарен. Ведь как в азарте яростных смертельных схваток враги по осанке, хрусту костяшек пальцев и тяжёлому взгляду его капитана читали свою неизбежную участь, так и он видел судьбу свою, разрываясь от урагана страстей, бушевавших в душе. В такие моменты, при взгляде на Луффи, невыносимо издевательские чувства рвали его разум и сердце на части, не оставляя шанса на покой и быструю смерть. Но он и не желал спасения.       Опьянён? О нет, Зоро был отравлен собственным капитаном, будто ядом. И этот яд растекался по его крови, почти заменил её, разъедал изнутри тело и саму душу — иначе не объяснить было мурашки и дрожь, которые он ощущал каждый раз, когда находился слишком близко к Луффи. Его лихорадило, трясло, мутило, остатки разума застила пелена одержимости, и все действия и даже мысли всегда, абсолютно всегда, сводились к нему, чёртовому жилистому мальчишке в соломенной шляпе с лихой улыбкой на устах и с лукавым взором, видевшим его насквозь. А заглядываясь на подвижный кадык или торчавшие косточки ключиц, таза или позвоночника, на блеск загорелой кожи, на многочисленные мелкие поверхностные и крупные глубокие шрамы Зоро понимал, что безнадёжно смертельно болен. И не сдох как собака лишь потому, что не мог своего капитана, короля, бога даже коснуться, поддаваясь животной жажде собственного тела.       Сам Луффи был болен приключениями, морем, свободой, друзьями. Много чем на самом деле. Тем же мясом, например. И Зоро сомневался, что его на удивление тактильный капитан вообще хоть раз испытывал на собственной шкуре жажду близости. Он был как раз из тех, кому это было совсем не интересно, а раз не интересно, то и не нужно.       Жалел ли об этом Зоро? И да, конечно, разумеется, потому что, честно признаваясь себе, хотел Луффи. Всего. Целиком. Таким, каким тот был для него, королём и настоящим дьяволом. И нет, не жалел, потому что…       Да много было причин, половина из которых вызывали стыд и терзали гордыню, потому что он боялся. Боялся испортить отношения, которые у него с капитаном — и это признавала вся команда — и так были особыми, боялся получить отказ. Боялся собственного разочарования, но ещё больше — разочарования в нём Луффи.       А ещё боялся, что пелена спадёт, что этот кошмар, эта сладкая фантазия, галлюцинация растворится, исчезнет без следа. Что у него останется? Он, висящий на столбе на базе морского дозора где-то в Ист-Блю и серые мир и жизнь, без моря, без азарта, без страсти, без смысла и цели — такой мир, каким он у него был, какой он считал нормальным до встречи с капитаном. Ведь что он знал до Луффи? Чем жил? Да ничем. У него была только одна цель — стать лучшим в мире фехтовальщиком. Да и то, потому что дал обещание Куине незадолго до её смерти. Но он ничем не интересовался больше, ни к чему не стремился, ничего не хотел. Зоро уже казалось, что это Луффи научил его наслаждаться житейскими мелочами, вроде ощущения солёного морского ветра на коже, вкуса жрачки, приготовленной тупым Эро-коком и, конечно же, битвами.       Нет, ими, битвами, он и раньше наслаждался, но, наверное, от того, что они не имели под собой особого смысла, и азарт боя ощущался не так?       А может, всё это стало иметь для Зоро вкус и цену, потому что Луффи был рядом?       Он не знал ответа, и, пожалуй, боялся знать.       Удивительным ли было, что он стал преданным псом, верным хозяину до самой смерти, а может, и дольше? Удивительным ли было, что Завитушка подкалывал его отнюдь не безобидно, называя символом вечной любви, а сам Зоро так остро реагировал на это?       Его болезнь прогрессировала, его яд пожирал, его пойло поглощало, его голод и жажда сводили с ума, а он не сопротивлялся, даже не думал об этом. Только, пожалуй, не хотел, чтоб капитан знал о терзаниях. И тренировался до потери пульса, издеваясь над собственным телом, не только, чтоб стать сильнее и соответствовать своему богу, но и чтобы хоть немного, совсем чуточку, почти не имея на это шансов, продлить сладкую агонию собственной жизни.       А Винсмок Санджи… В причинах, почему он подначивал Ророноа, пожалуй, было больше беспокойства, чем желания поиздеваться. Но, конечно, он в этом ни за что не признался бы. А Зоро и так это знал. Вся команда знала. Кроме смеющегося дракам накама капитана, даже не подозревавшего, как им казалось, что был счастливым обладателем молчаливого неприхотливого питомца — символа вечной любви — Маримо.

***

      Его накама не имели представления о его жизни в Сером Терминале среди бандитов, разбойников и уголовников всех мастей, где они, трое мальчишек, конечно же, не только выживали, но и торопились стать взрослыми. В погоне за целью, они с братьями, разумеется, пробовали и пить, и курить, да и вообще не слишком заморачивались собственной благонравностью, за что частенько были биты Дадан, а иногда и дедой.       Так что капитан пиратов Мугивары Монки Д Луффи, наблюдая за потасовками, периодически устраиваемыми его сильнейшими накама, весело и заразительно смеялся, азартно поддерживая то старпома, то кока…       …И прикидывал, как долго Зоро будет ломаться, и как половчее прижать его потом к переборке, задирая ноги повыше и впиваясь зубами в плечи. Его Маримо был сильным, очень сильным, но не всесильным, а Луффи, хоть в это и сложно было поверить его команде, умел ждать. И он не торопился. Он терпеливо ждал, когда Зоро придёт к нему сам. Ведь головы перед королями склоняли добровольно. Или теряли их.