Изнанка чести

      — Ты дурак!       — Сам дурак! Дерево!       За окном о чём-то кричат и ссорятся пажи. Кричат по-кэналлийски, но за два месяца жизни в доме Ворона Дик начал немного понимать язык кровников. Он открывает ставни.       На него льется щедрое весеннее солнце и аромат сирени, которая в Надоре зацветёт лишь через месяц.       — Что случилось?       Мальчишки смущаются. Наконец старший — его зовут Манолито, ему двенадцать лет — говорит:       — Отец подарил мне змея, дор Рикардо. Воздушного. Мы с Пабло побежали запускать. Поднялся ветер. Змей запутался в сирени.       — Позовите взрослых, пусть достанут.       Именно так бы сделал и сам Дик. Манолито шмыгает носом.       — Нельзя, дор Рикардо. Сирень сажала ещё дора Долорес. Нам ещё и всыпят за то, что влезли и поломали. Вот поэтому Пабло и дурак. Я говорил, что так и будет!       Дик надевает колет, спускается.       — Показывайте.       Мальчишки шарахаются, но старший брат однажды — старший брат навсегда. Девочкам в Надоре Дик тоже помогал вытаскивать змея. И запускал его для них.       Змей был не простой, а с секретом: перед тем как отец уехал на восстание, с которого не вернулся, они с Диком и Айрис написали особые слова. Волшебные слова, за которые могли попасть на плаху. «Долой Талиг, свободу Великой Талигойе!» За пять лет они ни разу не попались Шроссу, удивительно.       — Дор Рикардо, не надо. Мы лучше сами.       — Вас же выпорят, а меня не посмеют. Я целый герцог.       — А разве герцога нельзя выпороть?       — А разве, — Дику делается смешно, — кто-то пытается выпороть вашего соберано?       Куст сирени оказывается огромным и ветвистым, видно, что его сажали больше полувека назад. Змей трепещет на самой макушке. Дик подцепляет леску, делает несколько движений и отдает мальчишкам их сокровище.       — А вы вообще такого змея пускать умеете?       — Умеем! Наших, морисских!       — А этот надорский. Он рассчитан на более холодные и сильные ветра. Хотите, покажу, как им управляться?       — Хотим!       И Дик показывает. Как всегда, чувство собственной ловкости (дома он лучше всех пускал змеев, отец научил) приносит радость и удовольствие. И мальчишки Манолито и Пабло больше не пажи кровника, а, в общем, славные ребята. Только ужасно ленивые, сбежавшие с занятий и немного вруны: змей, оказывается, сделан из карты Золотых Земель.       — А про отца зачем наврал?       Манолито опускает голову.       — Потому что… потому что я этого хотел. Нет у меня отца. Он погиб, защищая соберано. В этой вашей Ренквахе.       Теперь на Ричарда смотрят с обидой и злобой, а он вместо того, чтобы указать зарвавшемуся пажу на его место, говорит то, что не ждал от себя.       — Мне жаль. Твой отец непременно бы подарил тебе змея.       — Не подарил бы! — у Манолито дрожат губы. — Отец служил соберано. Соберано был для него важнее всего! А мы с мамой… так.       Дик мог бы сказать четыре ведра отборных гадостей, в том числе и про то, что кэналлийцы и войска Олларов сделали с его землёй, про то, как их с девочками и матушкой чуть не убил Шросс…       И не говорит.       Повелители Скал не воюют с сиротами.       — Тогда давай я подарю себе змея от себя.       — Зачем?!       — Да просто так.       В лавке игрушек Манолито выбирает самого красивого, самого большого змея, естественно, черно-синих цветов. И самого дорогого. Дик платит и отдает мальчику подарок.       Дик решает, что две сияющие рожицы стоят денег Ворона.       — Спасибо!       — Карту на змеев больше не переводи. Иначе мать тебя действительно выпорет.       — Даже старую и плохую? Даже карту Дриксен?       — Особенно старую и плохую. Особенно карту Дриксен. Этот змей тяжелее вашего. Давайте вы сначала потренируетесь?       Обида между ними забыта. Мальчишки счастливы и с восторгом орут, когда змей высоко взмывает в небеса. Под конец у Дика слегка устают руки.       — Я буду думать, — торжественно говорит Манолито, — что это отец передал мне подарок через дора Рикардо. Дор Рикардо тоже служит соберано.       Настроение у Дика стремительно портится, вдобавок, вечером Ворон насмехается над ним.       — Что, юноша, вы не выносите женских и детских слёз? Тогда вами будут вертеть все, кому не лень.       Дик вскидывается:       — Мой отец сделал бы тоже самое!       Этим же вечером, когда он идёт на встречу с Налем, Дика окликает женщина:       — Дор Рикардо!       Дик не видел её среди служанок, но так она и не служанка. Дворянка, хоть и не особо знатная, по платью видно — кэналлийка. У неё черные волосы с проседью, ласковые черные глаза и мягкая улыбка. В руках — огромный букет махровой сирени.       — Я вас не знаю…       — А я знаю вас. Я Леонсия, мать Манолито. Спасибо. Это вам.       — Зачем?       Леонсия прикрывает лицо кружевным покрывалом.       — Для имяпочитания. Я знаю, вам это важно.       Не в силах вымолвить ни слова, Дик с благодарностью кивает и принимает букет. Его отец очень любил как раз такую махровую, с белой каймой сирень.       Сейчас уже поздно, да и попасться можно, но… Когда это Дика останавливало?       Он идёт на север столицы, на кладбище святой Леонтины, где в основном хоронят уроженцов Надора и Придды. Здесь дешевле.       Хорошо, что ночи уже достаточно светлы.       Проходив между рядами и деревьями с полчаса, Дик, наконец, находит подходящую могилу и кладёт на неё часть цветов.       — Прими, — говорит он, — тёзка отца моего, этот дар и передай при встрече ему.       В Надоре есть традиция: если ты не можешь на Весенние Молнии и Осенние Волны поклониться могилам родных, например, из-за того, что уехал на чужбину, найди на кладбище могилу тёзки и попроси передать подарок в Рассветных Садах. Кроме отца, то есть, человека по имени Эгмонт, Ричард кладет сирень на могилы Алана, Майкла и Арсена, хотя для последнего пришлось побегать.       — Мы победим, — обещает Дик отцу и всем его погибшим друзьям. Он всё для этого сделает.       Пока ему следовало быть Ворону хорошим оруженосцем. Но как служить человеку, которому лишь бы позлить Дорака, а сам Дик — пятое колесо в карете?       Своя ненужность обидна и унизительна, Дик не представляет, чем себя занять и влипает в неприятности. Сначала покушение, потом Баловник и кольцо, потом Эстебан. Неприятности липнут к нему, как осы к сладости, а от каждой насмешки Ворона Дик чувствует себя ещё более бесполезным и никчёмным, чем обычно. Ворон отсылает его к Марианне, из дома которой Дик сбегает в ужасе: так отвратительным кажется ему спать с кем-то после того, как увидел смерть.       Он хочет вернуться домой, но наталкивается на Леонсию.       — Дор Рикардо. Что случилось? На вас лица нет.       В любой другой день Дик бы удержал себя, но сегодня произошло слишком многое. Его разрывает, и некстати вспоминается, что Алва не ждет его сегодня. Леонсия печально вздыхает и берёт его за руку.       — Идёмте. Переночуете у меня.       — Разве это прилично?       — Я вдова, а вы совсем мальчик.       Дом у Леонсии небогатый, но опрятный. Прежде чем заговорить, эта женщина поит Дика горько-сладким напитком.       — Что это?       — Чокоталь. Он помогает набраться сил и не высаживает человеческое сердце, как шадди. Пейте, не отравлено.       Чокоталь не похож ни на чернолист с мёдом, который пьют в Надоре, ни на шадди, ни тем более на вино. Он и в самом деле утешает и бодрит.       — Рассказывайте. Вам нужно выговориться.       — Вы не обязаны!       Дик не желает открывать сердце перед чужеземкой. Леонсия качает головой.       — Нам всем порой нужен друг или доверчивые уши. Сегодня я могу вас послушать.       Как-то само собой выходит, что Дик говорит и говорит. Он начинает с Эстебана, с дуэли, а заканчивает бездыханным телом на серых камнях Нохи, хлещущей из горла кровью и неподвижными глазами.       Леонсия берёт в руки струнный инструмент, очертаниями очень похожий на большую грушу и настраивает лады.       По комнате плывёт гулкий звук.       — Мальчишки. Он разносил про вас и соберано сплетни. Понятно, за этим стоят его обида и отец, иначе сын не посмел бы подать голос. Соберано наказал не этого дурака, а его отца. Бедная его мать…       Дик хочет сказать, что нечего жалеть воров и навозников, но потом представляет, что было бы с матушкой или с тетей Аурелией, если бы вот так убили его или Наля.       — Я не могу ей сочувствовать.       — Не можете. Ни один мужчина не может! — Леонсия с силой ударяет по струнам. — Ни один мужчина не знает, каких страданий стоит родить и вырастить дитя. Они требуют от нас здоровых сыновей, а потом гонят их на убой ради своего честолюбия, морочат им головы! Ни один из мужчин не корчился от боли на родильном стуле, не истекал кровью, не мечтал откусить себе язык, но все они так любят скармливать войне чужих детей! Они очень любят рассказывать нашим сыновьям, что те должны умирать ради славы и чести. Или ради этих же славы и чести убивать таких же безголовых мальчишек с другой стороны! Ты носишь их девять месяцев под сердцем... А потом все заканчивает чужая пуля или сталь.       Дик не верит собственным ушам. Ни одна дворянка не должна так говорить. Даже кэналлийка.       Может у неё… ну это… Дику становится жарко.       — Сударыня, — он чувствует себя очень глупым, — все ли у вас в порядке?       — Это вопрос, нет ли у меня обыкновенно женского? Не сошла ли я с ума? Я в своем уме и в твердой памяти, дор Рикардо. Просто я не графиня, не дочь рэя… Мой отец был алькальдом в Алвасете и держал небольшой виноградник. Он часто разбирал тяжбы о поруганной чести. В Кэналлоа, если рэй возьмёт невинность крестьянки или горожанки, то он должен заплатить её отцу полный кошелёк золота. Если против воли, то два. Я не понаслышке знаю всё про честь и про её изнанку. Женщин часто обвиняют в корысти и любви к золоту, но ни одна женщина не станет убивать и убиваться за эту побрякушку!       От гнева у Дика свистит в ушах. Ну конечно, чего от кэналлийки ждать!       …А потом он понимает, что на самом деле имела в виду Леонсия.       — Но это не честь! Это тщеславие! — восклицает он запальчиво.       — А что же такое честь?       Дик теряется и вдруг слышит голос отца. Он начинает загибать пальцы.       — Я не знаю. Но это точно не желание убивать. Каждый, кто живёт по чести, должен стремиться достойно и добродетельно жить!       — Тогда вы проиграете, дор Рикардо, — говорит ему Леонсия, — хорошие люди всегда проигрывают. Если вы хотите выиграть и победить, отрастите бессердечие, безжалостность и жестокость, чтобы вас боялись и чужие, и свои.       То есть стать вторым Алвой? Дик не хочет так жить!       Леонсия вдруг улыбается и начинает играть на своём инструменте что-то весёлое, искристое, как солнечный свет на озёрных водах. Дик зачарованно слушает и вздрагивает, когда Леонсия начинает петь. Голос у неё резкий и глубокий, не вяжущийся с тонким и лёгким телом. Музыка и голос захлёстывают Дика, как волна. Леонсия поёт что-то о матери и море, больше он не разбирает, а ещё о черном коне и высокой воде.       — Это аллегриас, — говорит Леонсия, кончив петь, — радостный, торжественный танец. Мы танцуем его на свадьбах.       — А о чём, — смущается Дик, — ты… то есть вы пели?       — О смерти моей матери. Не верь кэналлийцам, когда они поют и пляшут, Рикардо. Мы танцуем со смертью, и у всех нас не всё в порядке с головой. Особенно у соберано.       Да она не любит Ворона, пораженно понимает Дик, а от того спрашивает:       — Зачем же тогда отдали сына в пажи?       — Затем. Его отец защищал соберано. Пусть соберано выполнит перед ним свой долг! Лучше скажи, ты чего сбежал от баронессы?       Дик и сам не знает. Но с Леонсией ему легко, как никогда не было легко с матушкой или тетей Аурелией. Леонсия ему…       Как старшая сестра.       Она вновь берет свой инструмент и перебирает струны.       — Понятно. Такие вещи лучше узнавать в объятиях тех, кого любишь. Или кто тебе дорог. Что тебе ещё спеть?       — Не надо петь, — Дик смущается. — Лучше расскажи о своей песне. Я хочу её перевести. Откуда там лошадиные слёзы?       Леонсия встаёт и легонько стукает его бумажным веером по голове:       — Да это же загадка о смерти! Конь воды не хочет! Конь взял и заплакал, когда плыл по чёрной воде вечного моря!       Этот же инструмент, похожий не то на грушу, не то на женские тело Дик видит на следующий день у Алвы. Ворон называет его гитарой.       Ворон играет и поёт лучше Леонсии, а у Дика не идёт в из головы песня про её мать.       — Ваш отец, если я правильно помню, — Ворон смотрит на Дика с ленивым прищуром, — тоже играл?       — На арфе и лютне.       — И конечно, — не понять, чего в голосе больше, скуки или издёвки, — учил вас? Сможете напеть пару песенок?       Дик сначала теряется, а потом его точно Леворукий тянет за язык. Он отбивает ногой ритм и поёт песню о разговоре орла и ворона.       Орёл охотится и живёт сто лет, ворон пирует на полях сражений, склевывая тронутую тлением плоть, и лучше жить сто лет в достоинстве и охоте, чем стать людоедом и есть человечину.       Ворона передёргивает.       — Странные вкусы были у вашего отца, юноша.       — Отец хорошо знал надорские легенды и песни.       — Я вижу. Давайте, что ли, я спою вам песню о ветрах далёких, а то у вас всё сплошь человечина и мертвечина!       Ночью Дику снится Эстебан с перерезанным горлом и его мать, разбивающая на похоронах сына голову о его гроб.       Дик просыпается в холодном поту и узнаёт, что началась война.       Война оказывается совсем не такой, как в книжках. В книжках обычно пишут о подвигах, о мужестве, о радости товарищества и о чести умереть за свою страну и господина.       …Дик видит сожённые поля, видит израненную землю, которая словно кричит от боли, слышит гнев камня. Ещё он видит обезображенные тела крестьян, лошадь, запутавшуюся в собственных кишках, чувствует невыносимый сладковатый смрад гниения. На казни пленных бириссцев и расстреле Оскара в нём как будто лопается гнойник. Дик сбегает в степь. Его трясёт.       Ворон во всём этом как рыба в воде. Рокэ Алва войну любит, живёт и дышит ею.       Дик Окделл не хочет так. Он хочет строить мосты и дороги, хочет, чтобы сделанное им простояло века. Хочет, чтобы люди приезжали в его Надор за лесом, за шерстью и камнем, чтобы у них были крепкие дома и рождались дети.       «Любой Ганс и Чарльз, — слышит Дик голос отца, который сливается со словами Леонсии, — прежде чем взяться за пушку, мушкет или саблю, были чьи-то детьми. Каждый чей-то сын».       Но тогда выходит, что крестьянин государству полезнее дворянина, ведь дело дворянства война. А это неправда! Это не может быть правдой!       …Дик вспоминает, как они в первую зиму после восстания вместе с арендаторами ели лепешки из лебеды. Оллары забирали у людей всё, и мать, чтобы не было голода, велела открыть тайные хранилища с зерном и отсылать по мешку в каждый двор.       Наверное, он трус. Да, так и есть, однако любой трус может взять себя в руки и подумать о том, кому в этой войне хуже всего.       Только вот — Дик смотрит в высокое степное небо — кажется, он заблудился. Он видит чёрную башню на залитых кровью небесах, не может отвести глаз, почти проваливается туда… Звонкий собачий лай и голос Клауса Коннера возвращают его обратно.       В лагере Ворон ведёт себя, как ни в чём не бывало. Собравшись духом, Дик идёт в нему и предлагает выдать каждому солдату лекарский свёрток и научить самым простым приемам лечения.       Отец бы поступил именно так.       Ворон задирает бровь.       — С чего вы это решили заняться благотворительностью, Ричард?       Дика будто ударили. Он не знает, каким чудом находит в себе силы отвечать спокойно.       — Это не благотворительность. Это необходимость. Если люди будут знать, как себе помочь, то армейские лекари будут меньше уставать и возиться с загноившимися ранами военных, и смогут помочь большему числу штатских. Солдаты, — Дик не понимает, откуда у него берутся силы возражать, — не умеют сеять и собирать хлеб.       — Ясно. Вы, как мне помнится, перенесли голод… Ричард, не считайте своё командование глупее себя. Лучше пляшите: вам письмо.       Дика словно помоями облили. Он жутко, невыносимо краснеет.       — Я не жду никаких писем.       — Подписано вам. Наш юный паж Мануэль Каррера проникся вами.       Письмо Дик читает в своей палатке, при свече.       «Здраствуйте, дор Рикардо. Мама сказала, что типерь вы служете собирано, едете на вайну и ваабще типерь наш, а рас наш, то вам нада написать. Мы с Пабло учимся фихтовать. Мы чуть не сбижали на вайну, но Хуан и Серхио залавили нас у заставы и натрали уши. Мы не можем бить с собирано, паэтому просим вас слушить ему харошо и зойщещать даже циной шизни, раз уж типерь вы наш и собирано вас выпрал. Палучаеца вы типерь гейрой и салдат»…       Дик чуть не разбивает себе лоб. Он точно не собирается умирать за Алву. Он твердо намерен жить ради своей семьи, Надора и Талигойи. Жить хорошо, добродетельно и честно.       Манолито он, понятное дело, пишет совсем о другом и обещает привезти деревянную статуэтку барса: отец всегда привозил им с Айрис из походов небольшие подарки и рассказывал разные забавные истории. Наверное, часть из них он придумал, но неважно. Эти сказки и истории всё равно принадлежали им, как бы делаясь частью вещей. И надо бы их записать, чтобы надёжнее сохранились. Вот этот телескоп из Дриксен отец привёз за год до восстания и учил Айрис и Дика смотреть на звёзды, искать Малую Кошку и Созвездия вечной охоты. Дик пишет эту историю и рисует на крыше Гербовой Башни треножник с подзорной трубой: он хороший график, в Лаик наставники хвалили его чувство формы и твердую руку. Закончив писать, он вновь берется за бумагу, но вместо рассказа о многоводной Рассанне у него выходит сочащаяся гноем история расстрела Оскара и тех пленных бириссцев. Дику страшно от себя, да что там, тошно.       Лучше думать о Манолито и Пабло. Честно сказать, мальчишки растут, как сорная трава, ими почти никто не занимается. Они сыновья погибших дворян из свиты Ворона. Пишут они оба с чудовищными ошибками, хотя это может быть и детская вредность на навязанное обязательство. Дик думает и пишет Леонсии, какие книги по грамматике и риторике нужно купить.       Если бы он попробовал написать такое письмо, то его бы выпороли бы за всё хорошее, а потом заставили бы сорок раз переписать. Матушка бы точно сделала так.       Отец… отец велел бы исправить ошибки и рассказал бы том, как важно правильно расставлять запятые и быть грамотным человеком. «Казнить нельзя помиловать». Порой от проставленной к месту закорючки зависит чужая жизнь.       Дик пишет Манолито о том, что хороший офицер должен уметь правильно понимать приказы, читать и составлять карту, знать, какое количество заряда пороха нужно отмерить. Всё это немыслимо без умения читать, считать и писать. Ещё он обещает вернуться и отвести его на утиную охоту, а ещё — дать пострелять.       В ту последнюю осень отец взял их с Айрис и повел на озёра, где готовились к отлёту на юг жирные утки. Отец стрелял, а его рыжий, обожающий воду пёс сновал по плавням и притаскивал добычу, а потом с упоением грыз у костра кость.       …Этот пёс кормил их первую, самую страшную зиму после восстания, притаскивая в замок то зайцев, то белок. Потом его подстрелили солдаты Шросса. Дик тогда впервые со смерти отца заплакал. Мать велела похоронить Шарли с почётом, как воина, павшего за свободу Талигойи, даром, что он всего лишь собака, а Дику принесла смешного и лобастого Караса:       — Новая жизнь, — строго сказала эрэа Мирабелла, — всегда побеждает смерть. Эту собаку чуть не сожрали солдаты Олларов. Заботьтесь о нём, Ричард. Ему ещё хуже, чем нам. В помощи более слабым можно найти утешение.       Дик боялся, что щенок не выживет, но Карас вырос и всюду ходил за ним, и преданно стерёг Айрис и девочек от чужих сальных взглядов. Они стали друзьями, а более преданной собаки Дик не знал.       Подумав, он выводит последние строки письма Леонсии и спрашивает, можно ли подарить Манолито собаку. Каждому мальчишке нужен товарищ и друг, в шерсть которого можно уткнуться и дышать, когда очень страшно.       Встречное письмо нагоняет его уже во Фрамбуа. Леонсия сообщает, что она была бы не против, но Манолито некогда будет заниматься с собакой, он всё время в доме Ворона, а соберано не любит псов.       Жаль, но ведь будут другие дороги и способы.       Тем более, он сдерживает свое обещание и ведёт Манолито с Пабло на утиную охоту, благо, птицы ещё не улетели.       Мальчишки мёрзнут, но стоит Дику начать рассказывать про осенний лес, про то, как белка меняет летнюю шубу на зимнюю, как эти двое перестают кукситься и с любопытством слушают его. Дик показывает им, как целиться из ружья, и с неудовольствием, почти с обидой отмечает, что оружие Ворона легче, чем было у отца.       — Клади руку вот так, прицеливайся, клади палец на курок… считай и стреляй точно между ударами сердца.       — Попал!       Выстрел заволакивает всё дымом. Отдача слегка отдаёт в плечо, но это никакого сравнения с тяжёлым ружьём отца. Дик подзывает к себе Пабло.       — А ты хочешь?       — Хочу!       Мальчик промахивается. Утки с криками разлетаются в разные стороны. Пабло вешает нос.       — Не огорчайся, — подбадривает его Дик, — в следующий раз всё обязательно получится.       Они подбирают утку, и Дик показывает, как готовить: чистить тушку, потрошить, запекать в глине, показывает, какими ягодами и травами можно приправить блюдо, рассказывает, чем вороний глаз отличается от черники.       — Да мы всё это знаем!       — Мне так спокойнее.       После обеда выясняется пренепреятнейшая вещь: они заблудились. К горлу Дика поступает страх. Это надорские леса он знал, как собственную пятерню, а в Олларии что? В Олларии его подвело собственное высокомерие, он решил, что в здешних чахлых лесочках невозможно заблудиться. Получи, дурак!       Ладно, ладно, кто здесь взрослый и старший?!       Дик берёт себя в руки и показывает на покрытую мхом сторону деревьев:       — Север — там. А ещё, — он показывает на созвездие Всадницы и самую высокую её голубую звезду, — там.       — Да, но Оллария на юге!       — Значит, мы пойдём на юг. Юг всегда лежит против севера.       К человеческому жилью, небольшому городочку в предместье Олларии, они выходят через два дня. Дик нанимает экипаж до улицы Мимоз. Мальчишки спят в карете.       Алва как будто ничего не замечает.       — А мы уж думали, что вы решили принести моих пажей в жертву древнему чудовищу, Ричард.       Как же невыносимо стыдно. Дик хочет вскинуться….       А потом понимает, что отец бы этого не одобрил.       — Я ошибся и заплутал.       — Вот как? Вы хотите, чтобы я вас пожалел? Не умеете — не беритесь. Или вы думаете, что можете изображать для бедных сирот старшего брата? Как мило, учитывая, что их отцов убили люди вашего отца… Это МОИ подопечные, Ричард. Мои, а не ваши.       Алва будто тянет из него силу и чувства. Дику хочется оправдаться, хочется смыть с себя позор и унижение, прокричать в лицо Алве, что дворян из его свиты убили его тщеславие и безжалостность…       Тщеславие, безжалостность и привычка относиться к людям, как к вещам. Стой!       Нельзя переваливать свою ответственность на чужие плечи.       Он сын своего отца. Он не станет бегать от ответственности.       — Я признаю свою ошибку, эр Рокэ.       — Соберано, — мальчишки выскакивают вперёд и говорят наперебой, — не ругайте дора Рикардо! Он нам леса показал. И уток стрелять учил! И про свою собаку рассказывал!       — Все ошибаются, — из дома Алвы выходит невыспавшаяся Леонсия, — и соберано, и я, и дор Рикардо. Главное, что все живы и вернулись домой. Дор Рикардо, пожалуйста, берите в следующий раз провожатого.       Дик обещает. Он приходит к Леонсии на следующий день и просит прощения. Леонсия принимает его извинения, а затем угощает горячим вином с травами.       — Спасибо, что заботитесь о моем сыне, дор Рикардо. Манолито нужен старший, которого он мог бы уважать.       — Я не очень старший, — отвечает ей Дик понуро, — я вечно хочу хорошего, а делаю плохо.       Леонсия протягивает ему новый кубок.       — Меньше слушайте соберано. Он, может быть, тоже хотел бы себе такого отца или старшего брата, но…. Его братья погибли молодыми, когда он был совсем желторотый птенец, а соберано Алваро — этот отличался на редкость крутым нравом.       Дик не верит своим ушам.       — Это что, зависть?       Леонсия качает головой.       — Тоска. Соберано Рокэ самый храбрый воин в Талиге, и он же — самый большой трус. Он никогда не признает, что ему нужно. Не признает — и будет мучить других.       — Ты за это, — тихо спрашивает её Дик, — его не любишь?       В ответ Леонсия только смеётся и берётся за свою гитару.       — Он мне не муж, а я ему не мать и не жена, чтобы его любить. Мужчины из дома Алва не умеют созидать и не любят отдавать. Не потому что жестоки, а потому что они такие, какие есть. Но я мать этого слётка. А любая мать придет в ярость от того, что люди, убившие её мужа, точат зубы на её детей.       Дик уже ничего не понимает.       — Твоего мужа убили люди моего отца. Ты должна ненавидеть меня. И весь Надор.       Леонсия перестаёт наигрывать.       — Сироту, который потерял всё? Я что, дура? Рикардо, счастливые и довольные люди не поднимают восстаний. Даже за очень большие деньги. Улыбка сына или кисет от дочери, уж поверь мне, стоят дороже золота Дриксен. Только мне никто не верит. Ладно, к Чужому политику. Хочешь, я спою тебе песню о чёрной боли?       Леонсия поёт. Леонсия кричит. Меньше всего её голос похож на голос женщины, это птица оплакивает разорённое гнездо. Дик старается ровно и глубоко дышать. В груди тесно. Повелители Скал не должны плакать, нет, нет!       — Это наше кантэ хондо, глубокое пение. Есть что-то подобное у вас?       — Нет. Мы поём иначе. И чувствуем иначе.       — Чушь какая, Рикардо. Чувства везде и у всех одинаковы. И у собераны, у жены шада, и у прачки…       Не проходит и четырёх дней, как Дик уезжает в Надор.       Дома он оказывается уже после Зимнего Излома и с удивлением смотрит на старый замок, сестёр и мать, гладит Караса за ушами и целует руку тётушки Аурелии. Он изменился и остался прежним. Он скучал по своей земле.       Через неделю после его возвращения слуга приносит письмо из Олларии, без единой орфографической ошибки.       «Здравствуйте, дор Рикардо. Погода у нас хорошая. То есть ужасная. Очень мокро и сыро. Я хожу с сопливым носом, матушка заставляет нас пить настои. Они ужасно противные и от них всюду мерещатся ызарги.       Как бы мы хотели знать, что вы сейчас делаете. Недоросли Мануэль Каррера и Пабло Лисантэ»…