Прощание с юностью

— Опять весь день был на солнце! Ты только посмотри на свой нос! Ивонн выдавила на ладонь горошину алоэ-геля и, поджав губы, посмотрела на сына. Едва её пальцы коснулись покрасневшей кожи, Мишель почувствовал приятный холодок и понял, что до этого ему было не особо комфортно. Он редко замечал раны и ссадины на своём теле, пока кто-нибудь не напоминал ему о них: мог полдня проходить с рассечённой коленкой или обуглившимся на солнце лбом и не обращать на это особого внимания. — Далеко сегодня заходил? — спросил Пьер, вынимая изо рта зажжённую сигару. — Как обычно, пап, — ответил Мишель, — до Ратонно. Мужчина перевёл сощуренный взгляд с линии горизонта, уже окрашенной в яркий пурпур заката, и несколько секунд пристально смотрел на сына — не врёт ли? — Хорошо, — наконец, кивнул он. — до Тибулена не ходи. В ближайшие дни ожидается шторм, и старушка «Серафина» этого не выдержит. Мишель сглотнул ком в горле и опустил глаза. С тех пор, как отец подарил ему яхту, он исчертил почти всю прибрежную зону Лионского залива, и друзья подбивали его обогнуть Ле Гуд с юга. Оттуда открывался прекрасный вид на скалистые берега Каланки, а вода — поговаривали — была невероятного лазурного цвета. — Папа, папочка! — на террасу вбежала Марион и с разбегу забралась Пьеру на колени. Она обвила руками его крепкую шею и принялась что-то возбуждённо шептать на ухо. Лицо мужчины, до этого строгое и сосредоточенное, мгновенно расплылось в улыбке. — Ну покажи, покажи, чему научилась, — сказал он и чмокнул дочку в щёку, отчего та пронзительно взвизгнула. Мишель и сам невольно заулыбался, наблюдая, как сестра картинно поправляет косы и принимает исходную позицию: одна нога вытянута в струну, вторая чуть позади, руки сложены в тюльпан внизу живота, а подбородок гордо вздёрнут. За три дня, пока отец был в Париже по делам, Марион извела всех домашних своим новым танцем, который случайно увидела по телевизору. Она с пяти лет ходила в балетную школу, но там ей не разрешали «импровизировать»: всё нужно было делать по указке, а не как того хотело её шустрое воробьиное сердечко. Поэтому дома и на улице она всегда что-нибудь вытворяла: прыгала, кривлялась, размахивала руками и вертела задком. Красивым это было назвать сложно, но куда сложнее было отвести от неё взгляд. Когда она входила в раж, казалось, будто из неё рвалась какая-то неземная энергия и к финалу должна была разорвать хрупкое детское тело на тысячу искрящихся огней или разноцветных бабочек. Ивонн вывела Мишеля из транса, ущипнув его за руку, и вручила хлебный нож. На столе уже стояли тарелки и приборы, а с кухни доносились пряные ароматы запечённого сибаса. Парень заправил за уши отросшие, своевольные кудри и принялся нарезать хлеб. Глаза его то и дело поднимались на сестру, выделывающую коленца, и уголки губ сами собой ползли вверх. Наконец, Марион распласталась на полу в поперечном шпагате и, отдуваясь, посмотрела на отца. Тот разразился громкими аплодисментами и несколько раз прокричал: «Браво!». Девочка вся засияла и подбежала к нему. — Угадай, кто я! Угадай! — тараторила она, устраиваясь у него на коленях. — Кто же ты? — Я Жозефина! Жозефина! Пьер нахмурил брови и задумчиво почесал подбородок. Ивонн, внося широкое блюдо с запечённой рыбой, поспешила разъяснить: — По телевизору показывали выступление Жозефин Бейкер. Она чмокнула дочку в лоб и ласково провела рукой по ссутулившимся плечам мужа. — Ну же, садитесь! Вся семья потянулась к столу и расселась по своим привычным местам: Марион между отцом и матерью, Мишель — по другую руку от Ивонн. С террасы открывался живописный вид на закатное море, с которого уже начало веять приятной вечерней прохладой. Пьер принялся откупоривать бутылку белого вина и разливать по трём бокалам. Мишель заметил, как сестра украдкой стащила со стола кусочек сыра и засунула его за щеку. Парень сжал губы, едва сдерживая улыбку, и откинулся на спинку стула. В животе у него урчало, и язык обволакивала приятная влага, но ждать оставалось совсем недолго. — Прежде чем мы начнём, — Ивонн подняла бокал и обвела взглядом семью, — у меня есть хорошие новости! Она достала из кармана хлопкового платья два тугих конверта и протянула сыну. — Что это? — спросил Мишель, распахивая от удивления глаза. — Это, — подмигнула Ивонн, — пришло сегодня по почте. Мишель, догадавшись, что внутри, принялся дрожащими пальцами вскрывать письма. Лицо его озаряла дикая, неконтролируемая улыбка. Отец наблюдал за ним с внимательным и серьёзным выражением, сложив ладони на столе. Ивонн, склонив голову влево, теребила каштановый локон и со всей нежностью, на которое способно материнское сердце, смотрела на сына. — Что там? Что там?! — воскликнула Марион, не в силах больше ждать. Брат поднял глаза и громко выдохнул. — Я поступил, — сказал он. Его взгляд растерянно перемещался с отца на мать и обратно. — Куда? — спросил Пьер, приглаживая усы. — В оба. Ивонн расплылась в улыбке и поднялась, чтобы обнять сына. Он был уже на голову выше её, крепкий и широкоплечий, но задрожал в её руках, словно младенец. — Я так горжусь тобой! — прошептала она, приглаживая его дикие кудри и целуя в щёку. — С-спасибо, — ответил он, сбиваясь на едва различимый хрип. Марион увлечённо наблюдала за сценой и морщила лоб в непонимании. — Что это значит? Что значит «поступил»? Ивонн отпустила сына и, поправив платье, вернулась на своё место за столом. — Это значит, — она наклонилась к дочери и принялась накладывать еду в её тарелку, — что Мишель теперь совсем взрослый, и он будет учиться в университете. Марион снова нахмурила лоб и обвела вопросительным взглядом всех сидящих. — Это значит, что он уедет? — наконец выдала она. Мишель закусил губу и начал складывать письма обратно в конверты. — Я буду приезжать, — пообещал он, пряча глаза. — Каждый день? — спросила Марион. Парень помотал головой. — Каждую неделю? — голос девочки уже дрожал от обиды. Мишель поднял голову и посмотрел на сестру. Она сверлила его своими маленькими чёрными зрачками в ожидании ответа, сжав рукой вилку. В серо-зелёном взгляде парня высокими волнами вздымались решимость и страх. Выбор уже давно был сделан, но сообщить о нём нужно было не только Марион, но и отцу. — Нет, — наконец произнёс он. Вилка со звоном ударилась о фарфоровую тарелку, и девочка стремительно выбежала вон, захлёбываясь от боли. Мишель поднялся, чтобы пойти за ней, но мать остановила его, прикоснувшись к плечу. — Останься, — сказала она и направилась вслед за дочерью. Момент, которого Мишель так боялся и который проигрывал в голове снова и снова на протяжении нескольких недель, наконец настал. Они с отцом оказались наедине. Пьер откинулся на спинку стула и, сложив руки на животе, уставился на сына. В разлившихся в воздухе сумерках было сложно прочитать что-то в его тёмных, как у Марион, глазах. Но что бы там ни было — гнев, досада, разочарование — тянуть дальше было невозможно. Последний год старшей школы превратился для Мишеля в сущий ад. С раннего детства ему всё давалось легко — и точные науки, и спорт, и искусство. Он с одинаковым успехом перемножал в уме трёхзначные числа, обыгрывал одноклассников в шахматы, участвовал в заплывах в открытом море (за которые отец бы его убил) и рассуждал о художественных средствах выразительности в «Илиаде». До определённого момента все наперебой хвалили его, называли «золотым мальчиком» и прочили большое будущее. Но чем старше он становился, тем всё сильнее чувствовал, как его пытаются перетянуть на ту или иную сторону. Многие учителя напрямую говорили, что «пора бы уже определиться» и предлагали помощь в поступлении на профильный факультет. Друзья твердили, что с его физической формой он без труда получит спортивную стипендию и сможет наслаждаться студенческими годами, собирая золотые кубки и поклонниц, вместо того, чтобы корпеть над книгами. Отец всё чаще стал приглашать его в офис или на деловые встречи, рассказывал о том, как управлять компанией и держать сотрудников в подчинении, явно рассчитывая взрастить себе замену. Иногда всё это так надоедало ему, что он просто заводил мотор «Серафины» и уплывал к островам. Там можно было часами дрейфовать на мирных волнах: читать книгу, дремать или просто смотреть на линию горизонта и слушать течение собственных мыслей. В его воображении вздымались и рушились воздушные замки: то он представлял себя великим химиком, дополняющим или даже опровергающим таблицу Менделеева; то он получал золотую медаль на всемирной Олимпиаде по плаванию, и его изображения показывали по телевизору; то он овладевал всеми языками мира и участвовал в переговорах ООН; то получал звание генерала и отправлялся в далёкую страну третьего мира, чтобы подавить мятежное восстание… Но самой волнительной была для него та версия, где он работал бок о бок с отцом. Носил такой же строгий костюм, зачёсывал свои непослушные кудри назад, нёс в чемоданчике важные документы. Отец же не просто наставлял его, не просто сверлил глазами, словно ожидая чего-то, а делился своими сомнениями, спрашивал совета, а иногда смотрел на сына с нескрываемой гордостью. В реальности Пьер был довольно холоден и требователен. Он не скупился на похвалу и ласку по отношению к жене и младшей дочери, но Мишеля держал в строгости. Казалось, что ни отличных оценок в школе, ни крепких мускулов, ни хороших манер было недостаточно, чтобы завоевать любовь и уважение отца. В выпускном классе парень всё острее чувствовал, как разочаровывает родителя, и всё чаще пытался убежать от его тяжёлого, пронзительного взгляда. Сдав все финальные экзамены на высшие баллы, Мишель решил подать документы сразу в два университета: Экс-Марсель, находящийся в родном городе и славящийся своим факультетом экономики, и Сорбонну, расположенную в далёком Париже и привлекающую будущих филологов и специалистов по классическим дисциплинам. Проведя почти месяц в ожидании ответа, Мишель каждый день молил Бога, чтобы выбор был сделан за него — чтобы одна из приёмных комиссий посчитала его кандидатуру недостойной и прислала отказ. Молил Бога — и в то же время знал, что этому не бывать, ведь он получил отличные результаты по всем предметам. Он стал всё реже бывать дома и всё чаще уплывал в море. Под его глазами появились мешки, а во лбу — глубокая продольная линия. Он бы совсем извёл себя сомнениями, если бы пару дней назад мать не решилась заговорить с ним. По привычке Мишель встал ни свет ни заря, чтобы незамеченным выскользнуть из дома и пойти в порт. Ступая босиком по полу, он спустился на кухню, где обычно запасался провиантом на день: вчерашним хлебом, сыром, яблоками и питьевой водой. На этот раз, однако, у разделочного стола его поджидала Ивонн: ловкими движениями она раскатывала тесто, сдувая со лба выбившуюся прядь, и что-то тихонько напевала себе под нос. — Доброе утро, — улыбнулась она сыну и пододвинула тарелку. Там лежал сэндвич с прошутто и томатами, а рядом истекал холодным потом высокий стакан молока. Мишель невольно облизнул губы и почувствовал сладкое урчание в животе, но наживку не проглотил. Наверняка и мать сейчас примется наставлять его в выборе жизненного пути. — Мне нужно идти, — пробормотал он и развернулся. Ивонн окликнула его уже у порога: — Обещаю, что не пророню ни слова! Когда сын посмотрел на неё, она сделала вид, что запирает рот на замок и выбрасывает ключ. Совсем как в детстве, когда они втроём — он, сестра и мать — играли в молчанку. С отцом играть было бесполезно — ему бы проиграла даже статуя. Мишель почти рассмеялся, вспоминая, как раньше всё было легко и просто, и вернулся к столу. Он с жадностью набросился на бутерброд и в считанные минуты покончил с ним, почти не жуя. Ему вдруг расхотелось уходить, он был готов сидеть здесь целую вечность, наблюдая, как мамины пальцы скатывают из теста круассаны, как солнце подсвечивает её каштановую прядь рыжим всполохом, как медленно стекают по стакану с молоком крупные прозрачные капли. — Я боюсь, — чуть слышно выговорил он. Слова лежали во рту, словно камни, и он никак не мог сдвинуть их с места. Ивонн перестала напевать и внимательно посмотрела на сына. — Я боюсь ошибиться… — повторил Мишель и встретил её взгляд своим, почти зеркальным отражением. Мать мягко улыбнулась и покачала головой. — Даже если так, в этом нет ничего страшного, — она нежно коснулась его щеки. — Тебе, должно быть, кажется, что от этого решения зависит вся твоя жизнь… Но, поверь мне, жизнь куда длиннее и удивительнее. Она ещё приподнесёт тебе немало сюрпризов. Мишель усмехнулся и отхлебнул молока. На его верхней губе повисла белая кромка усов. — Отец убьёт меня… — пробормотал он, опуская глаза. — Ну тогда тебе точно не придётся ничего решать, — мать игриво подмигнула ему. — А я буду готовить в три раза меньше… Парень рассмеялся и остановил свою руку, уже потянувшуюся, чтобы отщипнуть от теста кусочек. Он всё ещё не хотел уходить, как будто не сказал — или не услышал — самого важного. Ивонн почувствовала это, как может чувствовать только мать, и приподняла его лицо за подбородок. — Мы любим тебя, Мишель, и мы всегда будем рядом, — сказала она. — И отец тоже. Именно эти слова звучали теперь в его голове, когда он сидел перед Пьером, сжимая в руках два конверта. Именно эти слова он пытался прочитать в неприступных чёрных глазах. — Я поеду в Сорбонну, — наконец, выдохнул он. В воздухе разлилось глухое нефтяное пятно, заглушающее собой и жалобный клич чаек, и мерный шёпот волн, и поскрипывание мачт у причала. Даже бешеное биение сердца в груди Мишель не слышал, а чувствовал кожей. В его подмышках проступил липкий пот. Отец долго сверлил его взглядом и, наконец, кивнул. — Хорошо, — коротко сказал он и вышел из-за стола.