Провальный проект

Он возвращался под вечер, но тем не менее знал, что дом подарит ему тишину. Недолгую, желанную. Безмолвные и прекрасные — часы без лишнего шума от ранимой души дорогого соседа казались подарком даже для человека, который никогда не романтизировал бытовые аспекты своей жизни. И кажется, не романтизировал никакие аспекты вообще. Аль-Хайтам знал, что в это время Кавех ещё занят, что обычно он приходит к ночи либо с очередной кучей чертежей, либо с очередной кучей проблем. И когда он закрыл за собой дверь, подсознательно радуясь домашнему спокойствию, которое встречало его тихо и покорно, на лице еле дёрнулись уголки губ. Потрясающая атмосфера. Ни души. Но стоило ему пройти чуть дальше по коридору, как взору пристал восседающий на диване архитектор, не обращающий на него, впрочем, никакого внимания. Действующий мудрец даже решил проверить, не оставил ли он звуконепроницаемые наушники включёнными, но как оказалось... Кавех действительно молчал. "Разве он так умел?" — даже мысленно аль-Хайтам не отбросил иронию. — Ты рано сегодня. Он прошёл вдоль комнаты, ближе к сожителю, готовясь услышать историю. Чертежи, распластавшиеся по столу, были знаком новой работы и видимо интересной, раз усмирили художника, занимая собой всё его внимание. — Или припозднился ты. Хайтам застыл, не веря тому, что видит. На лице, обыкновенно изящном и ухоженном, расплылось вокруг правого глаза пятно, как если бы Кавех сошёл с автопортрета, на который сам же по неосторожности капнул лишнюю краску. Синяк был настолько неестественен для изнеженного самообожанием архитектора, что казалось, будто это и вовсе грим. И он сидел и смотрел на него, ожидая чего-то конкретного. — Ну давай, — наконец выдыхает нахмуренный блондин, — смейся. Но хозяин дома неожиданно схватил его за подбородок, поднимая голову на себя. От этого действия Кавех жутко перепугался и теперь уставился на него с неприкрытым удивлением. — Кто? Кажется, художник даже выронил инструмент. — Кто сделал это с тобой? Голос наседал не хуже физического контакта. Кавех машинально сглотнул, внимая строгому тону со страхом и чем-то ещё волнительным. Нет, тут уместна другая формулировка. Аль-Хайтам не был просто резок. Под его взглядом можно было умереть. Он повернул лицо вправо, рассматривая повреждённый участок кожи и, нахмурившись, спешно удалился в другую комнату. Блондин с тревогой приподнялся, пытаясь понять, чем занят его сосед. Тот вернулся с баночкой мази, судя по всему, для глаза. — Ложись. — командует. — С-с чего... с чего бы такая реакция? Действительно, с чего бы? Их отношения нельзя было описать, как нежные. Их поведение нельзя было классифицировать, как проявление дружеской заботы, братской любви. Они — два самых невыносимых сноба Сумеру, которые, ко всему прочему, ещё и живут под одной крышей. — Кажется, ты должен был обрушить на меня свою великую мудрость о ведении переговоров без насилия. Кавех принял даже попытку улыбнуться, до сих пор ожидая начала их привычной полемики о гибкости ума, но сразу после вздрогнул от нового испуга, когда крепкая рука как-то угрожающе сжала деревянный обод дивана рядом с его плечом. Аль-Хайтам навис над ним, забираясь изумрудом глаз под самую кожу. На секунду Кавеху показалось, что его тело сливается со своей опорой, становясь единым целым с мебелью. — Ты не ответил на вопрос. У архитектора внутри всё перехватило от этого голоса и он отвёл глаза и беспомощно открыл рот, пытаясь максимально тихо... то ли вдохнуть, то ли выдохнуть. — Кто это сделал? — Не знаю, я... — Кавех. Названный сглотнул от волнения. Его лица коснулись и вновь повернули на себя, и блондин теперь был по-настоящему сконфужен, так как боковым зрением видел, что к нему подобрались слишком близко. — Посмотри на меня. Пальцы в крему прошлись по красному пятну под глазом и Кавех зажмурился. — Ты можешь посмотреть на меня? — уже терял терпение действующий мудрец. Блондин поддался: светлые ресницы дёрнулись, являя миру два блестящих рубина и взгляды соприкоснулись друг с другом. Аль-Хайтам был слишком внимателен и слишком нежен, что ощущалось максимально непривычно, волнующе и... сексуально. Ведомый противоречивыми чувствами, художник был близок к внутренней мантре Архонту, только бы та помогла ему пережить этот неловкий момент. Впрочем неловкость не столь подходящий термин, поскольку его нельзя сопоставить с той бурей, которую так старательно прятал Кавех внутри себя. Ещё больше на него давило то, что пальцы двигались уже не только под глазом, но и по щеке, поглаживая её как-то подозрительно долго. Аль-Хайтам забылся, и Кавех воспринял это острее, чем должен был, посмотрев на него, как на стража руин, внезапно блеснувшего однажды в пещере, во время учебной практики его Даршана. — Ну хватит, — наконец запротестовал он, отделываясь от рук. — Прекрати. На него вновь посмотрели, как на идиота, чему Кавех успел обрадоваться, так как это состояние соседа воспринимал менее болезненно, чем прошлое, однако аль-Хайтам, словно прочитав его мысли, словно нарочно, сделался опять каким-то оценивающим, загадочным, нечитаемым. Блондин бы начал рвать волосы на голове от осознания, что ему это нравится. И он застыл, выставив руки перед собой. Ладони его были распахнуты, но затем пятерня превратилась в кулачки, где на хозяина дома были вздёрнуты только указательные пальцы, как бы ограничивающие его в действиях. — Не дразни меня. — предупредил Кавех с абсурдной серьёзностью. Мудрец усмехнулся. Ещё немного и он бы точно рассмеялся от поведения сожителя. — Кавех, — названный сам не заметил, как сложил брови домиком и настороженно схватился за перчатку Хайтама, когда тот запустил ладонь в его волосы, — смотри не сварись. И великий художник вдруг превратился в взволнованного мальчишку. Его лицо пылало от давления, а губы разомкнулись, чтобы опровергнуть, чтобы защититься, но все слова играли против. Чувства обострились настолько, что простое прикосновение стало равноценно интимной близости. И рука, секунду назад перебирающая блондинистые локоны, опустилась к подбородку. Когда его вздёрнули вверх в третий раз, выражение архитектора уже выдавало его абсолютно. Аль-Хайтам, с довольной улыбкой целующий его красное ухо, оказался вершиной айсберга и непутёвый сосед, как будто принимая своё поражение, шумно вздохнул. — Не хочешь отвечать, ладно. Ухо жгло дыханием не хуже огня и Кавех на секунду забыл, что перед ним обладатель дендро Глаза Бога. По ощущениям уступили все пиро-маги, с которыми он когда-либо сталкивался. И сердце пропустило ощутимый удар, при виде зелёной, академической мантии, сползающей с крепких плеч действующего мудреца. — Поговорим после. Аль-Хайтам целует губы блондина, а тот по неосторожности и от изумления открывает рот, опрометчиво впуская туда горячий язык. Поцелуй сносит крышу невозможно, заставляя бьющийся орган упасть в самые пятки. Как будто от нежного прикосновения их губ случился настоящий апокалипсис. По крайней мере его ощущал Кавех, краснея от стыда ужасно. — Ха-а, — наконец, ему дают передышку, чтобы хоть немного прийти в чувства. — Архонты... Мудрец наклонил голову вбок, разглядывая влажные губы архитектора и его же поднимающуюся грудь. Следующий поцелуй произошёл уже по инициативе Кавеха: упускать такую возможность было бы верхом тупости. А целовался он так, что даже сам спаситель малой властительницы Кусанали прикрыл веки, наслаждаясь. — Надо же, — Хайтам хитро сщурил глаза и улыбнулся. — Теперь вижу. Ты — талант. Он с лёгкостью перекинул партнёра через плечо, получив в ответ очередной полуизумлённый, полу-напуганный стон и так и понёс его в спальню. То, что Кавех от этого действия не запротестовал было нонсенсом, но уже в коридоре хозяин дома усмехнулся, заметив в настенном зеркале алые черты лица, спрятанные в ладонях. Кроме того, в таком положении он отчётливо мог слышать биение его сердца и были это... потрясающие звуки. Когда же Хайтам опустил художника на кровать, сразу же располагая тонкие бёдра у своего тела и, как следствие, раздвигая его ноги, тот ожил. Схватившись руками за покрывало, он приподнял корпус и округлил глаза, смотря наверх. — Я-я хочу предупредить. Мудрец выдохнул, готовясь выслушать очередной надуманный бред. — Вскоре я найду заказчика и у меня будут деньги. То, что сейчас происходит... не вздумай воспринимать это, как плату за аренду! Я на такое не согласен! Его окинули снисходительным взглядом, и крепкая рука бесцеремонно полезла под рубашку, от чего тело снизу содрогнулось. Хайтам был спокоен, но стоило опуститься к лицу, поцеловав коротко вновь, взгляд зацепился за красное пятно под глазом, что совсем не вызывало умиления, как красные щёки, лоб и уши, и серые брови недобро нахмурились. — Тогда и ты заруби на носу, такие отношения с заказчиками... — он кивнул на синяк, — меня не устраивают. Кавех приоткрыл губы в очередном удивлении. Его эта строгая забота заставляла сгорать и смущала ужасно. К своему стыду он обнаружил, что уже сглатывает, ожидая, когда Хайтам поцелует его вновь. За пределы кровати расшитые вещи художника не летели, а сползали, потому что аль-Хайтам, провокатор и бес, стягивал одежду издевательски медленно, еле-еле задевая разгоряченную кожу то ли пальцами, то ли губами. Не выдержав, Кавех издал слишком громкий стон и тут же прикрыл руками рот. — Какой же ты мерзкий. — прошипел он после, раздражённый и утянул мудреца в очередной поцелуй, не давая ему шанса на насмешку. Хайтам перехватывает инициативу, складывая их губы так, что, кажется, расплавленный зефир не был бы столь же мягок и сладок. Но в моменте он перешёл к более грубым и требовательным движениям, сводя Кавеха с ума от острого контраста. Нежная пелена вмиг сменилась обкусанными губами и глубокими проникновениями горячего языка так, что архитектор терял воздух в лёгких пугающе быстро. В грудь аль-Хайтама врезался кулак: один раз, второй. Кавех обрушился на него градом ударов и замычал, когда понял, что задыхается. Нужно было закончить до того, как это начало ему нравиться, но, похоже, у Хайтама был другой план на этот счёт. Кавех и сам не понял, как глаза намокли от нехватки кислорода, а руки обмякли, слезая с крепких плеч. Вскоре, сквозь убийственный поцелуй стали слышаться тихие стоны, а низ живота потянуло. Хайтам целовал грубо, но оторвался так медленно, что художник не сдержал стыдливого всхлипа, когда пытался втянуть воздух. — Так лучше? — с издёвкой спрашивает сосед, вгоняя Кавеха в ещё более яростную краску. По горячим щекам сползли слёзы, светлые брови были нахмурены, а оголённая грудь вздымалась часто, что выглядело очень сексуально. В штанах стало тесно, и аль-Хайтам расположил ноги партнёра на своих плечах, снимая с него низ сразу вместе с бельём. Кавех пресёк громкий стон, одной ладонью зажимая рот, другой прикрывая лицо. Это было абсолютное поражение. — Нет, не лучше. — всхлипывает он через руки. — В таком остолопе не найдётся и толики эмпатии! — Опять не так. — смеётся мудрец. — Убери. Протестующего и крикливого, блондина взяли за запястья и расположили его руки над головой. Аль-Хайтаму хватило одной ладони, чтобы обездвижить соседа и открыть его лицо, хотя тот сопротивлялся, как мог, не желая устанавливать зрительный контакт. — Художники наготы не стыдятся. Это был потрясающий аргумент. Но одно дело, когда нагой лежишь не ты, а твоя дорогая модель, увековеченная на холсте масляными красками, и совсем другое, когда раздевают тебя самого. И вовсе не ради искусства. Можно сказать, что Кавех пересиливает себя, когда смотрит в зелёные, пронзительные глаза, как будто знающие его душу лучше самого хозяина. И хотя он знал, что это всё пустое наваждение и обладатель этих глаз, сколь бы умён он ни был, остаётся обычным человеком без раздутого самомнения — взгляд прожигал неумолимо. Они не то что бы играли с огнём своими действиями — они в огонь прыгали. Перешедшая черта уже не вернёт их к прежним отношениям и Кавех гнал эти мысли, потому что они вводили его в ступор. Как они будут жить дальше после сегодняшнего? Смотреть друг на друга? Спорить друг с другом? Не то что бы к этому всё не вело. Но Кавех же умрёт от воспоминаний об этой ночи. Но это всё было на втором плане. Это не столь волновало сейчас Кавеха, как факт — Хайтам о нём переживал. Блондин был готов поклясться, что видел в его строгом и злом взгляде огромную мотивацию оставить агрессора не то что с синяком на лице, но без самого лица. Критически необычное поведение для мирного и благоразумного Аль-Хайтама. Но даже так его не оставили без упрёков, потому что Кавеха очень волновал ещё один насущный вопрос. — И как ты собрался входить? Хайтам немного вскинул подбородок, разглядывая стройное тело. Из пьяных жалоб он знал, что у Кавеха давно не было секса. Более того, последние связи художника были с людьми, которые принципиально занимали принимающую позицию и поэтому нынешнее действие требовало длительного растягивания. Хайтам с усмешкой поймал себя на мысли, что почему-то знает даже такие нюансы, связанные с Кавехом. Причём не по своей воле. — Хороший вопрос. Он привстал на колени, цепляясь за растерянный взгляд блондина и исчез за дверью, оставляя его фрустрировать в одиночестве. Впрочем, не успел ствол приуныть и опасть, как хозяин спальни зашёл обратно. И прекрасные радужки глаз сверкнули насыщенным красным, когда в руке вернувшегося партнёра Кавех увидел бутыль, где содержимое переливалось тягучим и полупрозрачным гелем. Из уже открытого сосуда, он перевалился за стеклянный обод и холодной струйкой разлился по бёдрам блондина. Тот вздохнул и прикрыл глаза, медленно протягивая свободные руки к откинутому лицу. Но послышался шорох снимающегося ремня, а после и звук его падения на пол, и Кавех с интересом приоткрыл здоровое веко. Размер был нормальным, может быть, чуть выше среднего, но и это настораживало человека, у которого за последний год свидания были только с чертежами и недовольными заказчиками. Кавех метался между мыслями о длительной подготовке перед проникновением и мыслями о грубом и контрастном сексе, не зная, чего хочет сам. Но Хайтам хоть и любит изводить соседа, ни разу не садист, а поэтому процедуру растягивания провёл максимально бережно и замедлялся и добавлял больше смазки каждый раз, когда светлые брови хмурились. Его пальцы, уже целых три, лезли глубже, раздвигая стенки неторопливо, что ощущалось Кавехом, как хорошее подтягивание на утро после вечерней тренировки. Он втянул живот, выгнул спину, поднимая всё под рёбра, от чего те стали видны через кожу, приник подбородком к плечу, и когда пальцы внутри задели определённый участок, распахнул глаза и вздохнул, чувствуя на основании своего члена дополнительную влагу. Не от смазки. — Быстро. Это была простая констатация, без издёвок или чего-то подобного, но блондин воспринял это болезненно и сначала спрятал лицо в ладонях, а затем, почти сразу, обратил злой взгляд на Хайтама, принимая попытку защитить своё достоинство нечленораздельными выражениями. В пылу эмоциональной болтовни, он поздно заметил как близко к нему подобрались, схватили за щёки и впились в губы. Перед тем, как он поцеловал соседа, аль-Хайтам почувствовал, как его обожгло удивлённым вздохом. Тем временем два их твёрдых члена соприкоснулись друг с другом и парни со стоном оторвались, наслаждаясь горячим дыханием на своих губах. И Кавех больше не протестовал. Пока он расплывался от приятных ощущений, приводя дыхание в порядок, Хайтам мигом переиграл их положение, хватая партнёра за поясницу и переворачиваясь так, чтобы оказаться в сидячем положении у бортика кровати. Кавех вскрикнул, но теперь, восседающий на аль-Хайтаме, облокотился рукой о стену, как будто пытаясь прижать к ней учёного. Он пару секунд только разглядывал красивое лицо, а затем взял его в руки и всё, от ушей, не закрытых вечными наушниками, до подбородка, осыпал нежной россыпью поцелуев. Наконец, Кавех забрался в приоткрытый рот, заставляя их обоих теплеть и краснеть — целовался он потрясающе. Не отрываясь от партнёра, Кавех привстал, одной рукой держась за сильное плечо, другой направляя член Хайтама себе внутрь. Тот подхватил бёдра блондина, насаживая его на себя. Художник тут же вздохнул и приник лицом к шее, обнимая соседа, пока он медленно входил. Внутри уже оказалась головка и Кавех зажмурился, кусая то ли свои руки, то ли тело Хайтама, чтобы не издавать пошлых звуков. Не сейчас, когда они только начали. Растянут он был отлично, поэтому член без труда полез бы дальше, но Хайтам останавливается, не входя полностью. Судя по виду, Кавех уже сейчас задыхался от чувства заполненности. Он хватал ртом воздух и чувствовал слёзы, смотря на свои дрожащие руки. — Тебе больно? — Всё отлично. Только п-подожди, я хочу сам. Кавех дёргает бёдрами, пытаясь взять инициативу на себя. Но Хайтам берёт его за ноги и двигает тело, оказываясь глубже, затем обратно, тащит художника вверх, заставляя его мычать и кусать губы, а после и вовсе срывает с него стоны, пока не входит одним плавным движением полностью. Кавех тут же выгибает спину, с шумным вдохом откидывая голову так, что кажется, сейчас он перевалится назад. И так бы оно, может, и произошло, но сильные руки, влажные от геля, проскользнули по бёдрам, ягодицам, а теперь и по пояснице, удерживая тело от падения. Когда Кавех более менее приходит в себя, Хайтам с полуоткрытыми глазами выдыхает тоже, а затем ведёт пальцами вверх, вдоль хребта, касается плеч и в конце концов берёт блондина за предплечья, помогая ему двигаться самостоятельно. Стройное тело, рассредоточенный взгляд, мокрые ресницы, горящие щёки, капельки слёз, падающие с подбородка, открытый, влажный рот с искусанными губами — всё это сводило Хайтама с ума в редком приливе умиления и любви к этому человеку. Кавех не знал, куда ему деть руки, чтобы не упасть: он цеплялся то за локти, то за плечи, то за грудь партнёра, продолжая подниматься и оседать так, чтобы член внутри него приятно задевал нужные точки, но в конце концов случайно вмазал учёному по лицу и поэтому тот скрестил его запястья на груди, другой рукой сжимая зад. — Хайтам... Названный ускорился, доводя Кавеха до крайней точки наслаждения, от чего тело художника затрясло. Член входил с такой лёгкостью, что Хайтам на секунду даже опрокинул голову, чем тут же воспользовался Кавех, оставляя около кадыка болезненный укус. С влюблённой улыбкой, не утерявшей в себе, впрочем, некоторого ехидства, он любовался своим творением. Месть пришла почти сразу: Кавеху покусали и шею, и плечи и даже ключицы, но боль от них меркла по сравнению с тем, насколько было приятно. Звуки, наполнившие комнату в порыве экстаза не волновали своей пошлостью. Всё самое провокационное и болезненное сегодня приняло иной облик, и художник был готов вслух признать талант Хайтама приносить партнёру удовольствие. — Ты меня душишь. — недовольно бурчит учёный, когда Кавех с очередным стоном прижимается к нему. — Эй. Расслабься немного, у тебя сердце бьётся, как... Руки на шее расслабились, Кавех со слезами приник лицом к его плечу и выдохнул, нежно теперь обнимая аль-Хайтама. — Как бешеное. Он смотрит на золотые пряди волос нечитаемо абсолютно. Но даже если бы в его взгляде была хоть какая-то ясность, Кавех бы не заметил: сверкающие в бликах, красные глаза, как драгоценные камни в воде, смотрели как будто в пустоту. Фокус сместился, уступая место важности ощущениям, которые испытывал художник. Которые его заставлял испытывать аль-Хайтам. Кавех не заметил, когда они поменяли позу, но стоило Хайтаму прижать его к кровати, наседая с каким-то серьёзным выражением и открывая обзор на влажный пресс, глаза-рубины вмиг округлились, а на живот потекла собственная сперма. Кавех застыл с открытым ртом, с грудью, полной воздуха, и раскраснелся невозможно. В новом положении в него ещё даже не вошли, но то, насколько сексуально выглядел Хайтам, заставило кончить без каких-либо прикосновений. Тут же художник лезет руками к лицу, закрывая глаза. Правда, времени остыть ему не дают: Хайтам сжимает его запястья над головой и долго целует мокрую щёку. Затем глаза, губы. Глубоко, долго. Приятно. — Уже засыпаешь? — голос учёного обдаёт ухо жаром, и Кавех то ли от возбуждения, то ли от внезапности вздыхает. — Подожди, впереди ещё целая ночь.

***

Шумный скрежет раздался за окном, заставляя Кавеха проснуться. Он медленно сполз с кровати Хайтама, где по утру не обнаружил его самого, завязывая одеяло на своих бёдрах. Сонный, он подобрался к резной раме, прислушиваясь к внешним звукам за зелёным стеклом. Но дрёма спала, как будто это не он всю ночь веселился с действующим мудрецом Академии, когда он опознал говорящего на улице. — А он что тут забыл? За окном, воровато и опасливо, но с тупорылой злобой на своём лице, ходил около дома человек, прекрасно знакомый архитектору по работе. Завистливый "коллега", чьи заслуги не оценили столь же высоко, сколько труд Кавеха, мотался из стороны в сторону, привлекая к себе только больше внимания. По его виду Кавех смекнул (или только убедил себя), что негодяй протрезвел с их последней встречи и поэтому пришёл извиняться за беспочвенные обвинения и оставленный синяк. Если так, то Кавех с большим наслаждением примет раскаяние, лишь бы ухо ласкали виноватые речи агрессора, где он признаёт непоколебимый талант художника. О, как это будет здорово! Ещё и перед аль-Хайтамом, несчастным снобом, который, по мнению блондина, далёк от искусства так же, как шахты Разлома далеки от Селестии. Кавех растянулся в улыбке, а когда в дверь постучали он даже подпрыгнул от радости и спешно нацепил брюки. Уже в коридоре, где он опередил аль-Хайтама, одновременно влезая головой в рубашку и отталкивая его, удивлённого, от выхода, стук послышался грубее. Но это не насторожило запятнанный мечтами о минутной славе ум, и Кавех открыл. — Чем могу быть полезе... Ехидная улыбка спала позже, чем настиг испуг, когда архитектора подняли над землёй за ворот и шипящей яростью обрушили на него дюжину ругательств. — Тва-а-арь. — мужчина глядел так, словно весь Сумеру задолжал ему мору. — Из-за тебя меня сняли с проекта. Первая работа за шесть месяцев и чего ради все старания? Блондин похлопал ресницами, пребывая в шоке пару минут, а затем, абсолютно возмущённый, округлил глаза и нахмурился. — Да... Да ты... А ничего, что я... Как будто меня это не коснулось! Да я первый попал под удар из-за твоих комплексов! Во всех смыслах. Кавех был прав. Мало того, что ему разукрасили глаз, так ещё и с проекта сняли, совершенно глупо испугавшись скандала. Воспоминания об этом настолько расстроили архитектора, что ему стало всё равно, оставь подлец на его теле хоть десять таких же синяков: он будет бить в ответ. Но аль-Хайтам, если бы умел читать мысли, очевидно, не согласился бы с таким решением. Он схватился за руку мужчины, заставляя того, отпустить соседа. — Не помню, чтобы разрешал делать скотобойню из моего дома. От Кавеха тут же отошли, а тот самоуверенно ухмыльнулся и вздёрнул голову. — Вот именно, нечего тут размахивать... Эй! — он резко развернулся к Хайтаму и схватил его за предплечье. — Какая ещё скотобойня? Я тебе не животное, а человек! Че-ло-век! — А шуму, как от животного. — не долго думая отвечает учёный, заставляя художника закипеть ещё сильнее. — О, это правда! Жизнь с тобой, не умеющим даже книги свои раскладывать по местам, и архонта превратит в свинью. — Жаль твои заказчики не видят, как ты убираешься. Такое рабочее место пропадает. — Если бы я хотел быть горничной богатеньких лбов, я бы надел обтягивающий костюмчик и устроился бы их секретарём. Но это твоя работа мечты. Кавех был очень горд своим парированием и даже расставил руки в боки с победной улыбкой. — За которую платят деньги. От этих слов незримый камень правды свалился на голову не только Кавеха, но и его бывшего коллеги, стоящего позади. Мужчина ещё думал привлечь внимание на себя, но когда соседи раздули очередную проблему из воздуха, втиснуться в спор стало настолько же сложным, как и достичь пика Драконьего Хребта, имея в шкафу только шорты и соломенную шляпу. И на парочку махнули, оставляя их наслаждаться компанией друг друга. В пылу их пререканий, блондин машинально запер дверь, следуя на кухню за хозяином дома. Ссора продолжилась и внутри, вынуждая обоих придумывать новые аргументы тупости друг друга и когда Кавех перешёл уже на крик, выпячивая на "бессовестного и равнодушного" оппонента палец, Хайтам с силой схватил его за руку и толкнул на себя, впиваясь в губы, чтобы, наконец, насладиться тишиной. И не только ей.