выжжено

Даже не начало погибели — скорее затянувшаяся процессия погребения. Тодороки Энджи осознал всё ровно в тот момент, когда не смог отвести от неё свой взгляд. Лукавить смысла нет, и, Энджи знает, что в тот момент она сама всё прекрасно поняла. Зовёт её. — Сокол! Она подходит близко, почти вплотную, чтобы встать на носки и отчётливо, слог за слогом и на грани шёпота, сказать ему на ухо: — Меня зовут Таками Кейго. Кейго. Таками Кейго. Кейго Таками. Это человеческое имя? Это имя являлось ему жгучими язвами в ночных кошмарах, прожигая пелену морока, словно кислота — шёлк. Она всегда смотрела на него так, будто всё до сих пор знала. Цепкие глаза, пронизывающий до самых костей взгляд, бритвенный взмах ресниц. Точно дьявол сидел по ту сторону, или ворох демонов-бесов. — Заигрываешь с девчонками, пока у самого кольцо на пальце? При живой-то жене? Энджи кипятился быстро, но только ярость эта и гнев припекались к самому сердцу так, словно вековая копоть, оставляя чёрные масляные разводы на внутренней стороне рёбер. Ещё чуть-чуть, и, Тодороки думает, он начнёт задыхаться. И он практически даже знает, почему. — Прекрати. Какие девчонки, хочется выплюнуть, ты здесь одна. Даже в таком прекрасном в своей отвратительности действии, как измена, Энджи был до мозга костей педантом — если строить храм из лжи, то каждый кирпичик порока должен быть вымерен с ангельской точностью. Ничего больше не говорит, правда. Кроме: — Ты многого не знаешь... — Энджи запинается, Энджи осекает себя на той секунде, когда хочется назвать её имя. Вслух произносить страшнее. Вдруг он окончательно потеряет над собой контроль? — Но я очень догадливая, знаешь. Да тут и не сложно. Она не целует его, не касается, и ловит его взгляд только тогда, когда ей самой это нужно. Энджи стремительно медленно сходит с ума. Какая-то аллегория, комедия, гротеск, абсурд. Постановка театра Но. Она уходит, улетает, покидает его. Возвращается в своё гнездо. В отличие от него. «Ми» в её имени — это красота? На уже пустой стопке сакэ отпечатывается её вишнёвый блеск, на внутренней стороне черепа Тодороки — её нечитаемый взгляд. Энджи не был влюблён, он понимал это очень хорошо. Это было что-то, в разы хуже и тошнотворнее бабочек в животе. Это были личинки вперемешку с червями, готовые проесть дыру в его брюхе вот-вот. У Энджи стойкое желание опрокинуть в себя ещё одну рюмку и разобраться с этой проблеме в лице Таками Кейго радикально. Она распускает волосы. Она расстёгивает боковую молнию платья ловко, и от плавности её движений у Тодороки пересыхает во рту. Она безупречно голая и готова ровно на то, что готов дать ей Тодороки. — Возьми меня. И он взял её. Возможно, чересчур грубо и топорно, возможно, слишком церемонно и рвано. Наверное, это не совсем соответствовало тому, чего она наверняка заслуживала. Наутро ему было до жути стыдно и боязно. Она не заговорила с ним, ровно как и он с ней. Но через месяц он получил сообщение.

«У меня забронирован номер в отеле в горах».

И он поехал. Взял её там во второй раз. И в третий, и в четвёртый. Он брал, она отдавала. Она брала, он отдавал. Потом сбился со счёту. Ровно как и грехам своим. Становилось невыносимее с каждым прожитым днём, с каждым выпитым бокалом шампанского, с каждым утром, встреченным не в собственной постели. И тем крепче он осознавал, что жмётся к Таками всё теснее с каждым разом. Она шептала ему на ухо, она целовала его губы, она закрывала свои глаза, не открывая душу. Она даже не пыталась его к себе привязать. Тодороки Энджи собственновольно привязался к ней прочнее божей воли.