The whole truth
18 августа 2024 г., 23:43
Тишина туалетной комнаты взорвалась рваным дыханием. Сердца обеих девушек сжимались в мучительном предчувствии неминуемого разговора. Разговора, что надвигался словно грозовая туча, после того, что… случилось? Но случилось ли что-то ужасное? Нет. Бояться было нечего. В лабиринте жизни всегда найдется выход, а их выход – всего лишь слова. Просто поговорить. Несомненно, это сложно, неловко, до головокружения запутано. Первый поцелуй… Первые прикосновения… Первые, робко вырвавшиеся наружу желания, балансирующие на грани дозволенного. Но кто сказал, что желать – преступление? Желать не только тела, но и любить человека целиком, принимать его несовершенства, стремиться к единению. Однако прежде чем бросаться словом "люблю", прежде чем почувствовать его истинную глубину, нужно полюбить себя. Принять свою тьму, чтобы увидеть в ней искру света. Ведь если принести в мир луч света, он обернется к тебе лицом, одарит счастьем, о котором ты и не мечтал, превратит в свободную птицу, парящую в небесах. Но Минатозаки Сана погрязла во тьме, и тьма ответила ей сторицей. Она взывала к тому, кто спокойно внимал её отчаянным крикам, кто безучастно наблюдал за ручьем горьких слез, пропитанных душераздирающей болью. К тому, кто смотрел, как она страдает, и будто бы наслаждался этим зрелищем, усиливая ее муки. К Богу.
"Неужели я не заслуживаю простого счастья, быть любимой дочерью в этом проклятом мире?"
Говорят, Бог милостив, но её сердце всегда восставало против него, когда благодарность казалась единственным путем к спасению. В груди клокотала обида на несправедливость, разъедала зависть к чужому благополучию, и вечная, мучительная жажда отцовской любви. Отец… все дело в нем. Только в нем. Она так и не стала его маленькой принцессой, он так и не распахнул перед ней двери в дивный новый мир. Ей твердили о понимании и уважении, невзирая на его поступки, ведь он же "отец". А гнев на родителей, как известно, карается свыше. Справедливости не сыскать, даже в родном доме, и с этим приходилось жить. Девушка часто презирала тех, кто вечно скулит, жалуется и ищет сочувствия, ведь сама всегда выбиралась из трясины отчаяния, выжигая остатки нежности и сострадания. Черствая душа, запятнанная воспоминаниями, запятнанное тело, опалённое прикосновениями чужих рук. Когда-то давно, потеряв всякие ориентиры, она увидела в смерти единственную свободу, хотя жить хотелось до безумия. Мечты и надежды ещё теплились в израненном сердце, но выбора, казалось, не оставалось.
Но..
Но время шло, и Сана, собрав всю волю в кулак, получила два диплома в Сеуле, параллельно проходя тернистый путь психотерапии и залечивая душевные раны. Так и началась её настоящая, взрослая жизнь. Она заставила себя оттолкнуть мужчин, прервать череду унизительных связей, где её воспринимали лишь как кусок аппетитной плоти, восхищаясь её изысканным телом. Превратила собственную внешность в оружие, часами оттачивая перед зеркалом искусство обольщения, научилась говорить одними губами, придавая лицу аристократическую утонченность, а голосу – бархатную мягкость. Каждое движение, каждый жест были выверены и отшлифованы. Она так долго угождала другим, что этот образ стал её второй натурой. Медицинское образование открыло ей двери в мир косметологии, приносящий немалый доход и обеспечивающий роскошную жизнь. Юридический диплом и опыт в криминологии помогли ей найти своё место в той сфере, где она работает сейчас, и где судьба свела её с Цзыюй.
Цзыюй… Цзыюй не была той, кто могла ворваться в жизнь Саны вихрем красок и одним махом преобразить её. Сана твердо верила: никто не сможет помочь, пока ты сам не протянешь себе руку, не раскрасишь свои дни, не научишься любить себя. Таков был её незыблемый принцип. Но Цзыюй… в ней было что-то другое. Их нельзя было назвать закадычными подругами, знающими друг друга, как облупленных. Скорее, они не знали друг о друге почти ничего. И все же незримая нить, сотканная из чего-то неуловимого, тянулась между ними, никак не находя способа связать их воедино. «Всему свое время», – шептала мудрость. Но образ Цзыюй все чаще вставал перед Саной, словно незримая, но надежная стена, возникшая после той ночи, когда она впервые выплакала свою боль не Богу, а живому человеку. В плечо, чьи пальцы бережно вытирали слезы; в объятия, согревающие теплом и надеждой, убаюкивающие тихим шепотом успокаивающих слов. Сане было стыдно за эту слабость, за обрушившийся поток чувств, и она старалась избегать Цзыюй, держаться от неё подальше. Но разве возможно противиться зову сердца? Разве нельзя позволить себе хоть раз ощутить себя нужной? Нет, прежде всего – нужной самой себе. Но Сана так устала бороться, сражаться, проходить уготованные ей жизнью уроки. Ей казалось, что её поместили в этот мир закованной в цепи, не давая вырваться на свободу, обрекая на вечную борьбу с трудностями. Она так устала от этого нескончаемого испытания, когда единственным её желанием была долгожданная свобода – духовная и физическая.
Отрываться от Цзыюй, отстраняться и игнорировать её не хотелось. Но Цзыюй не сдавалась. Её настойчивые вопросы, её искреннее переживание кричали о том, что Сане она небезразлична. Она доказала: если человек хочет – он будет действовать, если ему не все равно – он будет добиваться. И Цзыюй добилась своего, первой прикоснувшись губами к губам Саны, пробуждая в ней бурю противоречивых, тщательно скрываемых чувств. Она не была чем-то грязным, порочным. Она была подобна ангелу, посланному с небес. Неужели Бог услышал её молитвы? Бог всегда был милостив к людям, даже когда они гневались на него.
