Poppy field

Эндрю хотел подарить ему чувство свободы. Пусть приземлённое, бытовое, но такое волшебное и неповторимое, как может быть только вдали ото всех, без лишних глаз, разговоров или ненавистных усмешек, которые об умилении, которые об уважении и восхищении их любовью. Он хотел подарить ему безопасность: рядом с собой, за чертой города, в поле цветов и тянущихся к солнцу травинок. Он хотел подарить ему нежность, на какую только способен, невесомые касания и требовательные поцелуи в качестве компенсации за потраченные на него нервы. Он хотел подарить ему сказку. Сказку, которой живут обычные люди, никогда не сталкивающиеся с тем дерьмом, что пришлось пережить им обоим. В своём намерении Эндрю бы ни за что не признался. Даже не озвучил бы проценты, которые сейчас на нуле — в этом не признался бы тем более, — а предпочёл бы молчание пустому. Или нашёл бы способ его заткнуть, потому что бесит, всегда невпопад что-то произносит, убивая атмосферу, заставляя ненавидеть ещё больше. Ненавидит потому, что из раза в раз ему поддаётся — покорный слишком, не может отказать его голубым глазам и тому, в каком удивительном отчаянии натягиваются шрамы на его щеках вместе с улыбкой. Он хотел подарить ему чувство свободы. Хотел заставить забыть обо всём хотя бы на несколько секунд. Хотел навсегда похоронить его ночные кошмары в этом маковом поле, россыпь которых напоминает маленькие рыжие огонёчки. Только не такие яркие, как он. Да и солнце кажется не таким ослепительным, если молчать об этом честно. Не говорить: Эндрю никогда не говорит о таком. А на вопросы, о чём он думает, смеряет его взглядом, подавляя ответ: «О тебе, придурок». Всё верно, чувство свободы ему хотел подарить он. Но Нил… Нил снова переворачивает всё по-своему, наизнанку выворачивает душу, оголяя заплатки и торчащие нитки — расходятся швы. Шил себя сдержанным, оставлял порезы на коже, чтобы не травмировать сердце, которое и без того в дырках от иголок. Набивал страхами, комплексами и зависимостями. Сейчас — внутри совсем ничего не осталось. Пусто — та свобода, которую хотел ему подарить, но снова не успел первым. Её подарил ему Нил. Приземлённую, бытовую. Волшебную. Как у обычных людей. И они сейчас — будто бы обычные люди, оставляющие следы от колёс велосипеда на узкой пыльной тропинке. И маки… маки повсюду. Сколько километров позади — протяжённость целого города, кажется. Не первый час крутят педали без остановок даже на покурить. Тёплый майский ветер — навстречу. Путается где-то в волосах, ласкает лицо и целует руки, которые слегка порозовели. Жаль, загаром шрамы не спрятать, но приятно ни от кого их не скрывать. Хотя бы сейчас. Хотя бы сейчас можно не прятаться. Мыслей, когда Нил успел так хорошо научиться ездить не велосипеде, не избежать. И узнать об этом труда не составит — ровно так же, как ему отказать не может, получает любую правду. Только Эндрю предпочитает не ворошить гнездо жалящих больно воспоминаний. Лишь надеется, что Нилу не пришлось от кого-то убегать на велосипеде. Пришлось, знает ведь. Знает, что попытка была неудачной, по следам от лезвия над правым коленом. Но это где-то там, так же далеко, как и всё остальное. В эти беззаботные секунды они обычные: с обычным дерьмом на душе и спокойствием на сердце. Радостью, что ноги могут немного отдохнуть прежде, чем вернуться обратно. Спине мягко лежать на траве. Малиновый цвет неба у горизонта, персиковый по самому центру прекрасно отвлекает от изучающего взгляда: Нилу в общем-то плевать, что вокруг так красиво. Эндрю — тоже, но продолжает его игнорировать, хотя очень хочет поцеловать. Чтобы не слышать, как он шёпотом считает его веснушки. Чтобы никаких слов не было в их маленьком обычном, потому что завтра им снова не дадут побыть одним. — Я сбился… — с отчаянием проговаривает Нил, принимаясь считать заново. — Одна, две, три… — Ты меня раздражаешь, — вполголоса отвечает Эндрю, хлопая себя по карману в поисках пачки сигарет. Находит. — Знаешь, если ты говоришь, что я тебя раздражаю, то это где-то двадцать-тридцать процентов, — рассуждает парень. — Семьдесят, — закуривает, поднимая на него взгляд. — Семьдесят — это «бесишь, нахуй». Но ты только что сказал, что раздражаю, а я ещё так быстро никогда не поднимался. Столько наивности во взгляде… Эндрю спешит спрятать её за пеленой дыма, который выдыхает ему в лицо. Делает так каждый раз, чтобы он отстранился, признался наконец, что курить не нравится. Но Нил даже не моргает. Заворожённо ждёт, когда Эндрю затянется ещё раз. — Только что, — немного праздно, будто объявляет победителя, отвечает ему, такому до дохлых бабочек в животе ненавистному. — Девяносто восемь. — На ста процентах ты обычно меня целуешь… — протягивает Нил задумчиво. — Я не ненавижу тебя настолько, чтобы целовать, — ухмыляется Эндрю. — Ты всегда ненавидишь меня достаточно, чтобы хотеть целовать. Даже когда я говорю «нет». — Ты ещё ни разу не сказал мне «нет». — Ну вот видишь! Видит. Видит, сколько желания в голубых глазах. Приплюсовывает слоги, чтобы обозвать всё, что чувствует, как не-на-видит. Ненавидит потому, что снова ему поддаётся; что без него не было бы этой свободы и травинок в волосах, а ноги бы так от усталости не болели. Ненавидит то, что в очередной раз получает больше, чем отдаёт, однако уверен — хотя бы один его ночной кошмар они в этом маковом поле похоронят. — Да или нет, Нил?