равенство в "уравнении"

***

В тесном кабинете, когда лаборанты шумно шустрят по своим рабочим местам, они всегда и целовались. Прижимаясь бёдрами к бёдрам, сжимая друг друга за локоть исключительно неведущей руки и ласково поглаживая свободной, где придётся. Сеченов любил, когда его касаются в зоне талии и чуть ниже. Захаров же предпочитал лёгкие поглаживающие прикосновения на затылке и между лопаток. Где самое чувствительное и беззащитное место. Напряжение между ними возникало и сексуальное, и интеллектуальное. Можно было бросить жгучий взгляд через полное учёных умов помещение или поругаться всласть из-за несостыковок во взглядах. Причём первое и второе решалось одинаково: грубым, жёстким и безумно тихим сексом. У Сеченова собственный кабинет. И у Захарова тоже. Вот только разница в положении и должностях призывала проводить встречи тет-а-тет там, где их точно никто бы не нашёл. Зажиматься в подсобке, как студенты какой-нибудь академии — никогда. Но вот окупировать рабочее помещение коллеги, сверившись с его личным графиком и удостоверившись в его отсутствии, — то, что надо. Лебедев и Павлов множество раз недоумевали, почему после их возвращения кабинеты сверкали так, будто стали операционными. Сеченов никогда не оставлял улик, а Захаров любил чистоту и порядок. С этим, конечно, у него возникали сложности из-за одной галантной особы. Муся в его отсутствие любила наводить бедлам и, прикидываясь по возвращению паинькой, застенчиво перебирала лапками и тёрлась о ногу, оставляя обязательно побольше белоснежных длинных шерстинок. Чтобы кое-кто знал и уяснил себе уже наконец: этот человек принадлежит только ей. Они никогда не решали личные и интимные конфликты рукоприкладством. Только ментальным разрезанием лобных долей. Чтобы к концу спора умение разговаривать и нормально анализировать ситуацию пропадало напрочь. Чтобы оставались только низменные и тёмные желания, захлестывающие с головой, как море Ялты в их самой худшей совместной поездке. Тогда Сеченов не рассчитал собственные силы, заплыл далеко и чуть не утонул. Когда же его Захаров вытащил на берег, откачал, вернув нормальный оттенок синюшным губам и бледному лицу, он только хмуро кивнул. Даже не смог сказать и банальных слов благодарности. Всё из-за ревности, вспыхнувшей в груди на нервной и необоснованной почве. Хватило только косого и слишком долгого взгляда на молодого парня у стойки регистрации в отеле. Тот очаровательный блондин, заправляющий смущенно за ухо выбившуюся из идеальной причёски прядь, даже и не подозревал, что именно в этот момент подписал себе смертный приговор. Который, естественно, не был приведён в исполнение. Прекрасно зная, что никто никому не принадлежал, узами брака не связан и уж тем более клятв верности не давал. И всё же. Так иногда хотелось отринуть то самое, что трубят на всех площадях страны и печатают в газетах: «Всё принадлежит всем. Коллектив, а не единство себя с собой. Ты всех и всё — это ты». Но так мечталось забрать, запечатать и прицепить нежно, как соседка, подаренный ей мужем цветок на шляпку.       — Дима, ты слишком громко думаешь. Расслабь свою чудесную голову и поговори со мной, — голос Захарова никогда не меняет своей тональности и практически всегда спокоен. Он ластится через свои размеренные фразы, проникая в душу с лёгкостью.       — Если бы захотел, то с радостью. Но нужно ещё поработать. Ха-а-ритон…не нужно…прекращай. Поцелуи на подбородке, чуть выше щетины, еле задевая чужие губы, жгуче нежные. Тёплые, как шаловливый ветер августовского дня, ворвавшийся в приоткрытое окно. Жалко было запирать, когда такая отличная погода. Птиц ещё лучше слышно и шелест экспериментально выведенных деревьев из подпольной лаборатории генетиков. Сеченов отпускает те самые «очень важные бумаги», и листки планируют к центру стола. Его ладонь раскрывается, ложится на затылок и вплетается в волнистые пряди цвета гречишного мёда. Захаров и пах им. Иногда ещё и липовым цветом, исходящим чаще всего от лацканов безупречно отглаженного и такого безвкусного пиджака. И бесполезно было объяснять, что цвет, фасон и тип ткани до отвратительности ужасны. От чувств сердце не трепетало. Оно замирало на мгновение, игнорируя тот самый важный биологический ритм, при котором должно существовать. Все привычно собранные мысли разлетались, как созревшие семена одуванчика, стоило просто взглянуть в ласковые глаза напротив. В которых в моменты единения полыхали просто эмоции. Злые, рассерженные, страстные, жгучие, спокойные. Каждое движение натянутой жилки на шее манит под укусы, но оставлять следы на таких видных местах нельзя. Зачем подавать пищу для размышлений тем, кто в таком совершенно точно не должен быть заинтересован? Превыше всего — статус и кристальная чистота на личном фронте. Галстук покидает насиженное место вокруг шеи и повисает атласной змеёй вдоль торса. Захаров тягуче, медленно целует узкие губы, позволяя потихоньку хозяйничать чужому языку у себя во рту. В это же время неспешно растёгивает рубашку до нужного ему места — чуть ниже груди. Чтобы видеть контраст кожи выше отглаженного ворота и там, где бьётся сердце. Тогда ещё не такое закрытое и чёрствое. Заняться медленным сексом на новеньком дубовом столе, аккуратно сложив всё нужное на пол, им мешает звонок от Молотова, что неожиданно решил нагрянуть. Отказывать ему точно нельзя, хотя очень уж хотелось. Но тогда придётся избавляться от свидетелй самым кровавым способом. Ведь одной чисткой памяти тут не отделаешься. Захаров, когда убирал руку с худого колена, с улыбкой подумал, что теперь ему стоит ждать более насыщенного вечера, чем обычно. И в этот редкий раз уже дома. Если прилипчивый кое-кто отпустит пораньше со встречи. Он берёт всё же после мужчину сам. Отключив в спальне свет и выпихнув в гостиную обиженную Мусю. В таком закрытом, ограниченном от чужих глаз пространстве, которое принадлежит только им двоим. Здесь Сеченов мог, практически не стесняясь себя и соседей, стонать в искусанное предплечье. Отпуская хладную оболочку лощёного профессорского образа. Так он показывал своё уязвимое нутро, в котором второй мог с завидным усердием покопаться. Они оба любили исследования и, может, именно поэтому сошлись. Когда хотели проверить границы собственной дружбы в момент неприличной близости. Желание, азарт, новое открытие вскружило относительно молодые головы, а роман завертелся и затянулся на более чем десять лет. Судьба или случай свели их вместе, скрепив запретными чувствами, в которых рыться никогда не могло наскучить. Будто перебиралась каждый раз большая корзинка со швейными принадлежностями. Не факт, что попадётся нужная лента, и не факт, что не наткнёшься случайно на раскрывшуюся булавку. А можно вытащить мешочек с перламутровыми бусинами, скрывающими самые счастливые воспоминания.       — Я скучаю по ней.       — Предложил бы тебе найти новую, но ты никогда этого не сделаешь.       — Теперь дома и правда стало одиноко. Хотя сейчас можно заняться исследованиями практически не отрываясь от работы, — Сеченову не нужно поворачивать голову и вглядываться в родное лицо, чтобы заметить блестящую влагу под покрасневшими глазами. Он просто тянет за заляпанный экспериментальным полимером рукав и позволяет себе обнять крепче, чем обычно. Реакция следует не сразу, но ладони с полустёртыми подушечками пальцев щекочут спину через долгих тридцать секунд. Каждая из которых в уме отсчитывается.       — Хотя я и то ещё наказание, Харитон, но постараюсь оставаться рядом как можно дольше.       — Спасибо. Не совсем каждый день, но периодически на неделе Сеченов вспоминал этот момент. Тогда он ещё не знал, что раскол произойдёт так скоро. Захарова поглотила наука, и он постепенно стал закрываться. Охладел, окаменел, заледенел лицом и поведением, но всё же давал себя целовать (и целовал в ответ. пусть и сухо) и касаться там, где раньше не позволял. Привычка оставлять записи самому себе вошла и в жизнь Сеченова. Так он мог выразить свои накипевшие груди эмоции и не показать их случайно подчинённым. Понятие жизни человека и «Коллектива» разделили их острым сколом на прежде крепком взаимном доверии. Эксперименты поощрялись, но когда измывания над собственным телом начали превышать границы, произошла ссора. Громкая, с летящими на пол приборами и разбрасыванием ещё пустых бланков.       — Мне не нужно физическое тело. Я не вижу в нём совершенно никакого смысла.       — Понимаю, но что тогда с жизнью и чувствами? Тебе это больше не нужно?       — Нужно. Но нужда в этом проявляется в моём понимании немного иначе.       — Харитон, я хочу запустить «Коллектив 2.0» с тобой… Вместе. Даже если что-то между нами и погасло.       — Дима, твоё уравнение совсем не математическое, оно слишком зашло в сторону политики. Прости, но нет. К этой теме я возвращаться больше не собираюсь. Сейчас же мне нужно вернуться к работе, — слово «власть» даже и не нужно было произносить вслух. Сеченов приносит на «могилу» Захарова белые хризантемы. И немного увядший букет ромашек. Он не горюет и не плачет, как та же Филатова, что пряталась в тёмной водолазке бледного Петрова, что обескровленными губами, кажется, что-то шептал. Может, потому, что знал — они ещё встретятся. Через пару дней после трагической гибели данные памяти и сознания выгружаются на нужный модуль. Подключенный к специальному устройству, где можно было текст на экран выводить и воспроизводить звук. Ладонь учёного не дрожит. Он наполняет прозрачный гранёный бокал с выгравированными на дне инициалами — коньяком. Тягучую, как резина на подшипниках велосипеда, минуту смотрит на тёмную жидкость с янтарным отблеском, что напоминала до боли знакомый цвет кое-чьих глаз. В итоге палец всё же касается панели, чтобы подключить «ИИ» к сети.       — Ну здравствуй, Дима. Скучал?       — Да. И теперь я сделаю так, как хочу. Жди моего успеха, точнее сказать — нашего. Всеобщего. Если бы Харитон мог улыбнуться, то он бы точно прикрыл по кошачьи глаза и приподнял бы уголки губ. Теперь всё будет иначе. В игру вступает ХРАЗ.