Они изучали вместе.

И светлица совсем не светлая, и пол до ужаса скрипучий. Точно такой же, как старая, побитая кровать, которая еле выдерживала их раскалённые, казалось бы, до предела тела. Они горели изнутри, подобно свечам, стоявшим по обе стороны постели, настолько сильно, что обжигали своим жаром друг друга, совершенно не щадя, так жадно, искренне и страстно, как умеют только они, только юные и счастливые. А Руслан тем временем лишь громче стонет, пока Дугар ему рот прикрывать свободной рукой пытается, однако попытки его тщетны. Енисейский себя сдерживать и не думал. Ему хорошо, ему невероятно хорошо сейчас, создавалось впечатление, что лучше быть просто не может, что он в сказке, во сне, ведь на яву такое блаженное удовольствие непостижимо. Руслан ошибался, безумно сильно ошибался, ведь рядом с его ненаглядным, с его родственной душой возможно абсолютно всё. И прямо сейчас Дугар доказывает ему это: в рельефную шею ласково утыкается, обдавая её жгучим дыханием и оставляя на ней несколько несколько бесстыдных поцелуев, придерживает смутившегося Русланушку за коленку, задирая ногу чужую всё выше, продолжая шептать ему на ухо страшно развратные желания, от которых у Русланушки мурашки по всему телу пробежали. –Раздвинь ножки шире, я осторожно, обещаю.. И так не правильно всё это, так вульгарно, непростительно грязно, но до опьянения приятно, до онемения и так обмякших конечностей неописуемо приятно. И Ангарский не останавливается, пальцами лишь глубже толкается, тщательно ощупывая тёплые, давящие со всех сторон стенки. Внутри у Енисейского всё пульсировало, сердце бешено билось, а дыхание прерывалось, учащалось и сбивалось так, словно он бежал далеко за город, словно от того: добежит он или нет, зависела его жизнь. И сам он Дугара за кисть держал, вцепился так резко, цепко, не желая отпускать, лишь изредка тряся её, дабы единственный доверенный его то ли ускорился, то ли замедлился. И долго так они сидели, сидели и изучали вместе, где болит, где щипит, где пульсирует и где блаженными импульсами охватывает всё тело, жаром разливаясь снизу доверху, пронзая хрупкое тело насквозь, вынуждая выгнуться в спине так неестественно, аж до хруста, который Дугар чётко улавливает, но продыху возлюбившемуся красавцу не дает, удостоившись чести лицезреть, как тот, вскрикнув звонко и откинув голову на подушки, изливается вязким, горячим семенем, запачкав собственный торс чужие руки, но ни чуть не стесняясь уже, не беспокоясь о подобных мелочах, продолжая подрагивать от остатков ощущений после подступившего неповторимо восхитительного оргазма.