Драбблы и мини по Отблескам Этерны

Кровать ритмично скрипит, выстукивая из Валентина все жилы, вытягивая все звуки. Валентин мог бы сыграть этот скрип на клавесине. Та, та-та, та. Та! Та-та-та! И снова. Из его приоткрытого рта не рождается ничего, а мог бы вырваться этот же скрип, скрежет или крик. Пожалуй, разомкни он губы, родился бы крик, будто бы его вновь мучают на дыбе. Стянутые панталоны, задранная до сосков рубашка, мысль все вальсировала, возвращаясь назойливым ворохом палых листьев, легким ветром кружащихся по дорожкам сада. Валентин наконец поймал ее. И стоило звать? Жить через деревянное перекрытие, непреодолимую преграду хлипкой стены. Вздохи и мертвый стук ножек кровати о половицы или так изголовье бьется о приставленный сундук? Жалкий, жалящий скрип, все, чем довольствуется мучимый томлением Валентин. Руки непослушные, не перехвачены веревками, не притянуты к холодной ковке пыточного инструмента, наглые, жадные, свободные руки Валентина тянутся к своей же плоти, промежности, короткими движениями крадучись, гладить урывками сквозь ткань. Ногтями другой — борозды, полосы наливающиеся алым по животу, приглушенное, оборванное движение, но затмевает барабаны крови в ушах. Валентину больно. Больно слышать женский вскрик, так могла бы свинья хрюкнуть, как девушка визжит от жаркого, плотского удовольствия, следом сразу же протяжный, сладостный стон Арно. Валентин вторит ему молча, с закрытым ртом, сжатыми зубами. И неожиданно убаюкивающее злое чувство, от того, что вообразил губы друга у себя между бедер, пальцы блуждающие не по белой коже девушки, а его, Валентина, темной сморщенной коже плотно зажатого входа. Ерзать, ища положение. Не удобное положение, а то, в котором томление наиболее полно затанцует, завьется на грани, самом краю сорвавшейся лавины. Валентин подгибает ноги под себя и тут же нехотя выпрямляется, тянется вперед, разводит колени шире, расставляет ступни, спутанные бельем, поднимает бедра, как если бы было кому приникнуть ртом, жарким, жадным ртом вбирая глубоко, до конца, солоно. Несколько движений вперед и назад, воображая: вместо пустоты горячая умелая нежность. Валентин оглаживает своей рукой в перчатке: иллюзия, разъединенное касание; тянет, сбивая ритм, легко, но хватает, чтобы не излиться, чтобы не дать волю удовольствию раньше крика из-за стены, знака, морока, обмана. Вместо общего удовольствия только предательская влага, горькая привычная досада, липкие руки, испачканный живот. Ни тебе поцелуев обжигающе-звенящих, до красных подтеков, ни блаженной неги, тепла кожа к коже, запаха волос, касания рук и губ. Только жесткая кожа перчатки. Вынув руку, перехватив иначе, Валентин водит перчаткой по своему животу, желая продлить болезненный нехитрый обман. Прислушивается, как за стеной встают, как стучат посудой. Оглушающе звенящий шлепок по без сомнения нежно-розовому бедру прелестницы. Закусив губу, Валентин гладит себя перчаткой, повторяет медленно и тихо: всё. Водит перчаткой нежно, едва касаясь, будто бы даже утешая. Полно вам. Всё, всё, Валентин. Уймитесь.