Экстрасенс и герой

И вот они в баре лиги, проснулся он под аккомпанемент ругани Кацуки с Шигараки. Осмотревшись и послушав их стало ясно, что им предлагают присоединиться к Лиге. Флаг им в руки, он не желает добавлять отцу еще больше работы. Отдать тело в руки Чизомэ было… расслаблением. Как ни чудовищно это звучало, для Сенши это был хорошо знакомый ритуал. Всегда, перед самым моментом перехода, его охватывал страх — животный, первобытный. Холодная ползучая мурашка, предвкушение того, как его собственная воля будет подавлена, сжата в крошечный комок и отодвинута в самый тёмный угол сознания. Он чувствовал, как под кожей начинается невидимое копошение, будто миллионы насекомых пробуждаются в его крови. Но в тот миг, когда контроль окончательно ускользал, наступало странное, почти мистическое облегчение. Ответственность растворялась. Планы, страх, боль, усталость — всё это становилось далёким эхом. Он был просто сосудом. Пассивным наблюдателем в собственном теле. И в этой пассивности была извращённая свобода. Обратный отсчет начался. Его физическая оболочка не дернулась, не закатила глаза. Он просто сидел, как и сидел, склонив голову. Тишина стала другой. Из молчаливой она стала звенящей. Из безобидной — хищной. Курогири замер за своей барной стойкой. Его пальцы, протиравшие бокал, остановились. В его мёртвой, сшитой груди что-то ёкнуло — смутный, древний инстинкт. Он не понимал, что происходит. Его логика, его программирование говорили: цель под контролем, сидит тихо, не двигается. Но его более глубокое, душевное восприятие кричало о тревоге. Сенши всё ещё сидел. Сенши всё ещё молчал. Но это была тишина перед землетрясением. Это было спокойствие в центре урагана. Если раньше Курогири ощущал от мальчика лишь смутное беспокойство, сейчас подсознание кричало, что защита Томуры — его главная, единственная истинная цель — вдруг затрещала по швам под гнетом этого нового, беззвучного давления. Он не видел угрозы в привычном смысле. Не было занесённого кулака, не слышно угроз. Угроза была внутри самого мальчика. Она была в этой новой, чужеродной ауре, которая медленно расползалась по комнате, как ядовитый газ. Она была в абсолютной, неестественной неподвижности его тела, в которой читалась не покорность, а собранность хищника перед прыжком. И этот хищник смотрел не на него, Курогири. Его невидимый взгляд был направлен туда, где у стола, не подозревая ни о чём, что-то бормотал и скрёб ногтями по горлу Шигараки Томура. — Что такое Курогири? — спросил пепельноволосый, заметив его напряжение. — Ничего, пока ничего. И всё, что он мог сделать — это застыть, как каменный страж, и ждать. Первого признака бури. Готовый в любой миг броситься вперёд и стать живым щитом, даже не понимая, от какого именно удара он должен защищать своего господина. Однако что-то внутри требовало его молчать об этом чувстве, что-то досточно близкое. Чизомэ оценивал обстановку с холодной, отточенной яростью заключённого, впервые за долгое время получившего в распоряжение инструмент. Инструмент был хрупким, непривычным, но работал. Тело хоста не было предназначено для боя. Они давно это знали, у них есть опыт. Он прекрасно умел импровизировать. Вся его вторая жизнь была одним сплошным импровизированным убийством. Первым делом — свобода движений. Он заставил тело Сенши поднять голову. Движение было резким, угловатым, лишённым плавности, присущей самому медиуму. — Эй, — его голос прозвучал чуть хриплее, чуть грубее. Не та резкая перемена, что выдала бы одержимость с порога, но достаточно, чтобы насторожить, — Я бы хотел присоединиться. Кацуки шокированно смотрит на него проглатывая очередную порцию оскорблений. Магнэ, тот самый, что за минуту до этого предлагал им «свободу», обернулся с ухмылкой. — Ну что, передумал, малыш? Чизомэ заставил губы Сенши растянуться в улыбку. Не в его обычную, сдержанную, а в нечто оскаленное, полное зубов и обещаний. — Подумал в тишине. Идея… заманчива, — Он медленно, демонстративно поднял закованные запястья — Но как я могу к вам присоединиться, если я скован? Не по-товарищески. Не по-честному. «Ложь. Всё ложь», — где-то глубоко внутри, в том самом уголке, куда он был отодвинут, Сенши наблюдал. Он чувствовал, как его лицевые мышцы двигаются не так, как должны, как его голосовые связки издают непривычные вибрации. Это было жутко. И чертовски эффективно. Курогири застыл за стойкой. Его миссия — защита. Эта просьба пахла угрозой. — Не стоит, — тихо, но чётко произнёс он, обращаясь к Твису. Но Твайс уже клюнул. Уверенность и насмешка ослепили его. Он махнул рукой. — Да ладно, что он сделает? Лучше тебе не предавать нас. Ключ вставили в замок. Механизм щёлкнул. Наручники с лязгом упали на бетонный пол. В этот миг Чизомэ перестал притворяться. Тело Сенши не стало вдруг мускулистым или свирепым. Но что-то поменялось. Он не стал метаться. Он медленно, почти лениво потянулся к ближайшему столу, где стояли недопитые бутылки. Его пальцы обхватили горлышко одной из них. — Спасибо за доверие, — прошипел он, и в этом шипении уже не осталось ничего от Сенши. И тогда начался танец. Это не был бой в привычном понимании. Это было кровавое представление, поставленное режиссёром, для которого человеческое тело было всего лишь марионеткой. Он не колол бутылку, чтобы получить острое стекло. Он использовал её как дубину, разбивая её о стол и оставляя зубчатые, рваные края. Его движения были не быстрыми, а неотвратимыми. Он не уворачивался от ударов — он предвосхищал их, двигаясь по траекториям, которые не мог просчитать живой человек. Он словно знал, куда двинется противник, ещё до того, как тот сам это понимал. И в этой манере — в этом специфическом, почти танцевальном избегании и точных, экономичных контратаках — кто-то из старых участников злодейского сообщества мог узнать почерк. Все таки, раньше он занимался самосудом над преступниками. «Узнают», — холодно констатировал Сенши-наблюдатель, чувствуя, как его тело совершает бросок, которого он физически не мог бы сделать. «Кто-то обязательно узнает». «И пусть», — отвечал Чизомэ. План работал. Хаос, который он должен был создать, воплощался в реальность криками, звоном разбитого стекла и тяжёлыми ударами. Где-то там, в этой какофонии, должен был скрыться Даби. А сам Сенши, отстранённо, уже начинал подсчитывать урон. Каждый удар, который принимало на себя его тело, отзывался глухой волной будущей боли. Каждое перенапряжение мышц сулило адскую боль. Он мысленно видел себя уже дома, завёрнутого в одеяла, с пакетами льда на плечах и коленях, счастливо отключённого от мира на ближайшие сорок восемь часов. Чизомэ между тем, провёл ребром ладони по горлу одного из наёмников, используя не собственные мышцы, а инерцию всего тела. Человек рухнул, давясь кашлем.