Экстрасенс и герой

Хори Нишимия была маленькой девочкой, ещё не достигшей шестилетия. У неё были родители, обычный дом с видом на крыши соседних магазинов и привычка наблюдать за людьми ходящим по улицам. Они были частью пейзажа, как фонарные столбы или почтовые ящики — полезные, заметные, но не вызывающие особых эмоций. Поэтому, когда она задержалась у перекрёстка, ожидая представления уличного музыканта, это было из чистого детского любопытства, а не из страха опоздать куда-то. Музыкант, долговязый мужчина в потёртой коже, с нежностью настраивал гитару. Никого больше рядом не было. Прохожие спешили, отворачивались, уткнувшись в телефоны, похоже никто не услышит такой красивой песни. Ну и пусть, подумала Хори. У неё было лучшее место в первом ряду. Первый аккорд прозвучал, как тихий вздох самого города, растворяя в воздухе невидимое напряжение, которое всегда висело между высокими зданиями. Это была не весёлая песенка из мультика, а что-то грустное, медленное и бесконечно красивое. В её кармане лежало три монетки — сдача от мамы за молоко. Не много. Но, может, хватит? Она, стараясь не шуметь, вытащила их и, подойдя на цыпочках, бросила в открытый футляр у ног музыканта. Звук был громче, чем она ожидала. Музыкант поднял на неё глаза. И в них не было удивления от щедрости. Там была… глубокая, бездонная благодарность, смешанная с такой усталостью, какой у живых людей не бывает. Он кивнул ей, и его пальцы заиграли чуть громче, чуть нежнее, посвящая этот финал ей одной. Это было по настоящему красиво. Последний аккорд растворился в сумеречном воздухе. Когда Хори моргнула, музыканта перед ней уже не было. Был лишь пустой тротуар, да футляр, куда она бросила монеты. Нет, не футляр. Она подошла ближе. Это был памятный венок, прислонённый к стене. Пластиковые цветы, лента, маленькая табличка. Её монетки упали прямо в чашечку искусственного цветка, затерявшись среди бутонов. Девочка присела, чтобы разглядеть надпись. Буквы были сложные, взрослые, но одно слово она узнала. «Погибшим». - О, - тихая, леденящая догадка пронзила её, как иголка. Не страх, а странное, щемящее понимание. Вот в чём было дело. Музыкант был мёртв. Один из неживых незнакомцев. Таких было немного, но они иногда появлялись — бледные, тихие, с грустными глазами. Папа говорил, что про них нельзя рассказывать другим. Но помогать было обязательно, потому что они хорошие. Ей нужно было идти домой. Рассказать папе. Он поймёт. Он всегда понимал. Она обернулась, чтобы поспешить домой. Но, что-то случилось. Приятный городской гомон — гул машин, отдалённые голоса, музыка из кафе — был разорван на клочья. Крики. Не просто испуганные возгласы, а рёв чистой, животной паники. Где-то впереди, на главной улице, были грохот, звук ломающегося бетона, новые вопли. — Злодеи! Слово «злодеи» отскакивало от стен, глупое и театральное, как из её книжек с картинками. В книгах злодеи были большие, с понятными рогами и смехом. Здесь же... Подошло бы старое слово, которое папа называл терракт. Толпа, до этого мирно текущая, превратилась в бурлящий, сокрушительный поток. Хори попыталась отступить к стене, но её отбросило, как щепку. Чей-то локоть угодил ей в бок, заставив выдохнуть весь воздух. Наступили на ногу. Откуда-то сверху ударили по плечу сумкой. Возможно там не только синяки... «Мама будет переживать», — промелькнула единственная связная мысль в нарастающем ужасе. Она барахталась среди чужих тел, пока наконец не отлетела к кирпичной стене какого-то дома. Спиной прижалась к твёрдой, холодной поверхности. Стена — хорошо. Стена — это опора. Здесь не затопчут. Она судорожно ловила ртом воздух, слёзы застилали взгляд. И тут её снова накрыло. Не звуком. Не ударом. Ощущением. Словно кто-то взял её горло и желудок, вывернул их наизнанку и облил ледяной, едкой кислотой. Тошнота ударила волной, заставив сглотнуть горькую слюну. По телу пробежали мурашки, каждый волосок встал дыбом. Это было неправильно. Противоестественно. Так не пахнет, не звучит и не чувствуется ничто живое или мертвое. Дрожащим взглядом она подняла глаза туда, откуда шёл этот смрад для души. Оно стояло среди разрушений. Высокое, нескладное, с серой, лоснящейся кожей и пустой, безумной дырой вместо лица. Она видела его в новостях, когда папа с мамой переключали канал. Но-му. Чудовище из репортажей про Юэй. Что-то в нем кричало... Не своим ртом, чем-то глубоко в нём кричало. Его бездумный, ненасытный взгляд скользнул по толпе и… их взгляды пересеклись. Пересеклись с ней. Ледяной плуг страха прошёлся у неё по позвоночнику. Ноги стали ватными. "Оно опасно. Надо бежать." Безумие в его глазах сфокусировалось, стало целенаправленным. Оно сделало шаг в её сторону, отбрасывая в сторону обломки стены легким движением когтистой лапы. "БЕЖАТЬ." Инстинкт кричал, перекрывая паралич. Но ноги не слушались. Она вовсе не могла двинуться. Она не хотела становиться ещё одним неживым незнакомцем. Не хотела, чтобы какой-нибудь другой ребёнок бросал монетки в венок с её именем. Не хотела, чтобы мама плакала. И тогда мир перед ней перекрыла белая перчатка. Чья-то рука в белой тканевой перчатке мягко, но решительно прикрыла ей глаза, притянув к себе. Делая так, чтобы она точно не увидела, того что произойдёт. Но она могла слышать. Чей-то голос, молодой, сорванный от напряжения, но полный невероятной, безумной власти, прорезал хаос в сознании: — Желаете всех здесь погубить?! "Зачем спрашивать подобное в монстра? Разве они могут думать? А если могут, то почему нужно спрашивать что-то такое очевидное?" Ее руки сжали ткань, это было что-то белое... Ткань знакомая, о это та, которую используют для героев. Она помнит, как однажды трогала такую же когда просила автограф у Гранд-Орки. Он был таким милым. - Уничтожьте себя! - мысли прервал новый крик приказа. Она не понимала, сработает ли это... Но она вслушивалась в то, чем было это чудище. Ответ пришёл немедленно. Звук, который она услышала, не имел названия. Это был хруст ломающихся костей, хлюпающий разрыв мыса, скрежет, будто рвали толстую, мокрую ткань. И сквозь это — низкое, булькающее рычание, полное не боли, а слепого, механического исполнения. Ему приказали убить себя. И оно… выполняло. Методом чудовищного, немыслимого самоуничтожения. Её стошнило. Сухо, болезненно, прямо на ткань незнакомца. Не от вида — его она не видела. От самого знания, от звуков, рисующих в сознании картины столь ужасные, что тело отказывалось их вмещать. Руку убрали с её глаз, а сам человек отошел. Она стояла, теперь уже лицом к незнакомцу, её затылок ощущал мягкую ткань его перчатки. Он аккуратно развернул её, чтобы она не увидела того, что осталось от Ному. Перед ней был юноша. Не герой в ярком костюме, а кто-то в простой тёмной одежде, с бледным, напряжённым лицом. Он был немногим старше тех подростков, что иногда гуляли у школы. Его чёрные глаза, глубокие и усталые, смотрели на неё с такой тревогой и пониманием, что новые слёзы хлынули у неё сами собой. Он тоже был бледен, его губы плотно сжаты. Ему тоже было плохо от этого… этого нарушения. — Ты… в порядке? — его голос был тихим, хрипловатым от напряжения, но в нём не было паники. Ответом был детский, бессвязный рыдающий выдох: — Мне… было так страшно! — Я знаю, — просто сказал он. И в этих двух словах была вся правда. Он действительно знал. И тогда Хори увидела другого. За плечом юноши, полупрозрачный и слегка мерцающий, летал мальчик её возраста. У него были серебрянные волосы и широко распахнутые от волнения глаза. Он хлопал в ладоши, его беззвучный рот выкрикивал: «Ура! Она цела!» — Эй, ты… ты видишь меня? — с удивлением и надеждой спросил призрак-мальчик, махая ей рукой, - Как здорово! Я Сейичи, я умер от остановки сердца! Хори, всё ещё всхлипывая, кивнула. Это странно, когда ей сразу говорили, что неживой незнакомец - нежив. Юноша по имени Сенши лишь тяжело кивнул, как будто и не сомневался. — Я отведу тебя к медикам, — сказал он Хори, его голос снова стал практичным, но не жёстким. — Твои родители будут искать тебя. А потом… потом я с тобой свяжусь. Нужно будет поговорить с медиумами этого района. Он взял её за руку, и его прикосновение было прохладным, но твёрдым, ведущим сквозь хаос. Призрак-мальчик летел рядом, продолжая радостно жестикулировать. Пока они шли, ужас от Ному медленно отступал, сменяясь новой, взрослой и тяжёлой мыслью. Если это чудовище было связано с душами… если оно так отвратительно пахло для таких, как она и этот Сенши… значит, чтобы остановить их, нужно было касаться того, чего не должны касаться? Значит ли это, что всем, кто видит неживых незнакомцев, теперь никогда не будет покоя? Отец точно будет ругаться. Он так не любил когда жизнь усложнялась... Ничего, она и папа сильные.