Короче

1

      Если коротко, в Реставрационке много народу. Есть даже один придурошный тип, который правда хочет что-то реставрировать. Но лысый тут только один — Андрюха Князев из Купчино. В Купчино они все такие — с припиздью. На Ржевке, правда, тоже, но там в пятнадцать никто под зэков еще не косит — другие порядки, надо понимать.       Короче, этот лысый из Купчино гоняет на все пары с одной тетрадкой и за полтора месяца постепенно обрастает светлой щетиной. А если он сидит у окна, едва показавшийся ежик на его голове по-дурацки светится. И речь у него не подстать виду какая-то вежливая, лоховская. Но от лысого Князева Миша поначалу все равно гасится больше, чем от других.       Мише, если опять же — в двух словах, в Реставрационке не нравится. К нему тут никто не привык, и привыкнуть как будто не может. На Ржевке у него много друзей, еще школьных, а в училище — да лажа какая-то. Ему тут скучно и вечно хочется что-нибудь вычудить. И чем выше ставки, тем, естественно, круче.       Миша нагоняет в коридоре Андрея из Купчино и раскрытой ладонью мажет по его уже колючей башке от затылка до лба.       — А че ты лысый? — спрашивает он, готовясь схлопотать люлей.       Андрей дергается, хмурит брови и оглядывается по сторонам.       — А тебе какое дело? — быковато отвечает он вопросом на вопрос.       Да ровным счетом никакого — просто так. За спрос денег не берут и все такое.       — На зону хочешь? — допытывается Миша и закусывает губы, чтоб не улыбнуться.       — Да какую зону? — тут же говорит Андрей и отмахивается. — Вшей в деревне подхватил, пришлось…       Миха не дослушивает — начинает ржать. Вши — это тема, это прямо по-панковски, очень по-бродяжьи. Деревня только все портит. Но Мише все равно уморительно от этого лысого из Купчино, который, оказывается, вообще другого пошиба — не как он думал.       Миша не сразу замечает, что у Андрея морда стала кирпичом: думает, над ним смеются. В смысле, так и есть — но совсем не в ту сторону. Короче, так часто бывает: люди сами придумывают, что в Мишиной голове, и из-за этого потом не оберешься проблем. Разве он виноват?       — Да че ты, — начинает он, шмыгнув носом, но как объяснить положение дел, в голову не лезет, и приходится просто спросить: — Ты на остановку?       — Ну да.       Так они впервые вместе добираются до метро «Кировский завод». И это становится вроде как традицией. Правда, в конце первой недели Андрюха спрашивает: «Че ты ко мне прицепился?» Но это он, кажется, в шутку — их купчинская хамовитая тема. Миша тоже не дает в обиду Ржевку и рассказывает про «Контору», про своих ребят. Этим вроде и подкупает, потому что Андрюхин взгляд сразу делается другим.

2

      Волосы у Андрея теперь совсем нормальные, и он больше не лысый из Купчино, он Князь. Кликуха понтовая, каждый бы такую хотел. Миша уже давно пересел к нему за парту и узнал, что тетрадка у Князя не одна — их минимум парочка.       В одной, с зеленой обложкой, он держит шаржи и смешные комиксы. Про Вячеслав Яковлевича, похожего на хорька, про Питулю с его картавостью, про Степаныча из слесарки — у него нет мизинца и безымянного, и у Андрюхи пиздец как смешно получается над этим стебаться, и даже про Маховскую — у нее был рак, операция, отняли одну грудь. Все как-то избегают это замечать, а Андрюха — у него она с одной сиськой… короче, очень смешно. Есть и про учеников: про давно влюбленную парочку баранов, про жирного Федотова и мамкиного сынка Жаринова, он приносит в шарагу еду в свертках и воняет ветчиной; про Лидку, которую, по слухам, перетрахало все училище — ну и про остальных.       В общем, в зеленой тетрадке все в тему и точно, только Князь часто просит никому этого не показывать. Боится, наверное, что кто-то взбесится или что с ним не будут дружить. Но зачем ему еще друзья, если он и так сидит с Мишей — и до «Кировского завода» они теперь доезжают каждый день, вместе? Миша через раз, когда особенно уморительно, выхватывает у Князя рисунки и бежит, как он это называет, ими торговать. Хоть Андрей и говорит, что он дубина, он все-таки мальца разборчивый и не сует тетрадку кому ни попадя — тем, над кем они смеются. Ну или такое было разок — может, два.       А хули таланту пропадать?       Из-за этой тетрадки с Андрюхой даже заговорила Юленька — странно, что ее так зовут, потому что она каланча — выше их ростом. Над ней Андрей никогда в своих рисунках не издевается, и они вроде — хрен разберешь — начали иногда видеться вне училища, без Миши. Мутят, наверное, хотя, во-первых, она на год старше, ей уже шестнадцать, а во-вторых, она совсем беспонтовая. Ну то есть, выглядит-то нормально, но скучная, никакого в ней рок-н-ролла.       В другой тетрадке, с синей обложкой, у Андрюхи что-то «личное». И этого он не показывает даже Мише, хотя они вроде как друзья не разлей вода, и секретов у них быть не может. По крайней мере, все свои секреты Миша ему рассказал.       Если ближе к делу, как-то они сидят на БЖД. Миша тишком шкрябает по парте найденым на полу гвоздиком, а Андрюха копается в своей кожаной сумке через плечо. Препод вышел к кому-то за дверь, оттуда доносится приглушенный разговор — скучнее не выдумаешь. Краем глаза Миша замечает ту самую синюю тетрадку — и хвать. Просто надо что-нибудь вычудить — иначе со скуки подохнешь.       Он тут же вскакивает из-за парты, Князь успевает схватить его за воротник, но тщетно. Две верхних пуговицы тут же с треском падают на пол, но Мише сейчас не до этого: быстрее пули пробежав по проходу, не обращая внимания на крики, он выметается из класса и — не тут-то было — сталкивается с Петр Сергеичем. Нет, он влетает в Петр Сергеича, случайно толкает его, да так, что сам чуть не валится на пол.       — Го-оршене-ев! — ревет БЖДшник. Его лицо багровеет на глазах, и теперь сопящий в спину Андрей кажется не такой уж большой угрозой.       Свой трофей Миша до сих пор держит в вытянутой руке, и Петр Сергеичу не составляет труда выхватить тетрадку.       — Я тебе задам, — многообещающе гремит он. — Марш в класс.       По дороге к парте Миша толкает друга в бок, но Андрюха как на иголках, уворачивается и даже хлестко отбивает его руку ладонью. Обиделся, что ли?       Петр Сергеич возвращается только через десять минут. К этому моменту Миша уже истер своим ерзаньем скамейку, привинченную к парте: он не хотел никого обижать, а теперь думает — вдруг он сглупил, вдруг у Князя там какая-нибудь порнуха, а он его так подставил.       — Я так понимаю, это Князева рук дело, — говорит БЖДшник, приподнимая тетрадку. — Узнаю руку мастера, — гадливо прибавляет он.       — Нет, это моя, — опровергает Миша, поднимаясь из-за парты.       — Ваша, Горшенев? — недоверчиво переспрашивает Петр Сергеич.       — Моя, — качнувшись из стороны в сторону, еще увереннее выдает Миша. — Один Князев, что ли, рисует… — почти обиженно прибавляет он.       — Это какое нужно самомнение, — с деланной гордостью в голосе начинает Петр Сергеич, — чтобы вместо того, чтобы учиться, автопортреты малевать! Вы гляньте, — тут он брезгливо разворачивает тетрадку прямо посередине, а Миша только улыбается на выдохе.       — Тьфу ты, блять, — с облегчением шепчет он почти про себя. И этого-то Князь так боялся? Он и сейчас сидит поджавшись.       В классе слышатся смешки: никто, видно, не верит, что это Мишиных рук дело. Да даже если и нет, то че. Красиво ж, похоже даже. Князь про него комиксы, как и про Юленьку, не рисует. А тут вон — другое дело.

3

      Короче, теперь они с Андрюхой точно настоящие друзья: в синюю тетрадку Миша может смотреть сколько влезет. И стихи читать тоже. Он даже пару раз брал ее погонять, чтобы дома попробовать положить на аккорды. Еще он познакомил Князя с «Конторой», да и много чего было — не суть.       Они выходят за ограду училища и закуривают. На улице совсем весна, и под такое дело хочется только гулять и бедокурить. Миша теребит пальцами верхние пуговицы рубашки: он пришил их тогда как-то сикось-накось, и расстегивать нормально больше не получается. А еще с ними Юленька, черт бы ее побрал: и чего она только вечно увязывается третьей лишней? Андрюха еще и за руку ее ведет: все как у людей. А «у людей» обычно так, что можно сдохнуть со скуки.       И Миша начинает — вроде бы не в первый раз — про пресную взрослую жизнь, про обывательство. В смысле, ну типа, обычное «как у людей» — это же ебануться как тошно, разве не всем ясно? Это мелочность в жизненном масштабе, это малодушие. Он не может нормально выразить — просто обидно, что и Князь, кажется, туда же. Он умеет в это во все — обходительность и стремление любой ценой поддерживать контакт, делать то, что надо, даже если не хочется, в ответственность какую-то. В нем уже как будто подрастает этот обычный взрослый, которых Миша так не любит. Не то чтоб прям не любит, просто чувствует себя лучше их — а если окажется таким же, то себя точно возненавидит.       Но Миша понимает, доходит в своих рассуждениях до того, что «как у людей» — оно все-таки неизбежное, оно всех когда-нибудь настигает. Лучше вообще не взрослеть — не доживать до взрослости, во. Тогда Мишу торкает: он вдруг с несвойственной четкостью видит, как надо, и торжественно обещает умереть до тридцати. Юленька над ним смеется.       Да пошла она в жопу — только портит их с Андрюхой маршрут до «Кировского завода». Миша делает Князю глаза, а тот и бровью не ведет. Наоборот, давит снисходительную лыбу в сторону Юленьки.       Андрей ему не верит, вдруг думает Миша. Не верит, потому что он пришил пуговицы на рубашке, как велел отец. Потому что он еще ничего не осуществил — не вычудил чего-нибудь такого, панковского. Потому что он только балабол, он не такой крутой, каким может быть — каким уже стал в их разговорах по дороге к метро. А Юленька зато всем видом показывает, какое «как у людей» у них станется. Секс там, дети, семья и все такое.       Миша ей, блять, проигрывает — Юленьке, девчонке, е-мое!       Пораскинув мозгами, он припускает в сторону стены, вскакивает на мусорный бак, а оттуда широким пролетом прыгает на лестницу, которая начинается в двух метрах от земли — просто так на нее не влезешь. Пальцы едва успевают сжаться, коленка бьется о железяку — щиплет, — но Миша удерживается и, обернувшись, зовет:       — Идем.       Ну что, думает он, может так твоя Юленька?       Князь по-прежнему стоит на асфальте, он отвечает:       — Мих, ну куда ты. Поймают еще.       — А ты зассал? Прыгай.       Андрюха вздыхает, но Миша не ждет — уже перебирает ногами. Он не боится высоты — он вообще ничего не боится, если нужно что-нибудь вычудить. Из-за спины доносится характерный звук прогнувшейся под чужими кедами крышки мусорного бака. А Юленька уязвленно кричит:       — Ну хорошего вам свидания!       Насрать на нее — наконец отвяжется. На Мишином лице при приближении к верхушке лестницы вызревает радостная улыбка. И под самый конец, уже втягивая себя на обитый разогретой на солнце оцинковкой, обжигающей пальцы, бортик, он оглядывается. Внизу пять этажей, а совсем рядом — недовольная морда Князя.       — Давай! — подбадривает Миша и через пару секунд подает ему руку.       — Мих, — тут же говорит Андрей и поправляет свою потертую сумку через плечо, — ну что за дела?       Он включает свой ноющий голос, какой всегда включает, если хочет втолковать Мише что-то, чего он типа не понимает. Особенно что-то, что все люди якобы должны понимать — что-то нормальное.       — Понимаешь, — продолжает он, — мы встречаемся, мы… она моя девушка, понимаешь?       Понимаешь-понимаешь-понимаешь — да понимает он все.       — Я ж не тупой, — отмахивается Миша.       — В смысле, я не могу вот так ее бросать, она обидится. Так не делается. Ей вообще не очень, может, нравится, что мы всегда втроем.       Тут Миша, торопливо идущий по волнящемуся и иногда с гулким жирным звуком проминающемуся под ногами железу, поднимает глаза. Это он, что ли, с ними третьим увязывается, это Андрюха хочет сказать? Бля. Как же глубоко она пустила в нем свои зловредные корни.       Миша бросается бежать и вмиг долетает до самого края. На секунду, когда по инерции его тело хочет пуститься в полет, а он останавливается, вращающе размахивая руками и балансируя на носках, он и сам думает, что перегнул — что однажды он не успеет вовремя стопорнуться. Но это только на одно мгновение, а когда перед лицом возникает бледная, как у нечисти, морда Князя, когда он тянет его за плечо, Миша уже заливается смехом и спрашивает только:       — Не верил мне? Думаешь, я не прыгну?       — Да ты ненормальный!       — А знаешь, почему не прыгну? Потому что нам еще надо, это, группу.

4

      Короче, о Юленьке и вспоминать нечего, она давно отвалилась сама собой. И группа у них теперь есть: Андрюха совсем вроде как примирился, что никакой он не писатель, а автор текстов песен — во. Это ж почти одно и то же.       Миша, кажись, везучий — его желания исполняются. И даже то, чего он не хочет, и то выгорает нормально. Например, его пару раз собирались числануть, но все бестолку. В Реставрационке ему по-прежнему не нравится, и по учебе он не в зуб ногой. Вроде насрать — но почему-то они до сих пор его держат. Как будто только из упертого желания убедить, что их эта корочка зачем-то Мише нужна. А ему, что с ней, что без нее, одна дорога — и не в реставраторы.       Он так нескромно мечтает о том, чтоб про них с Андрюхой говорили так же, как про Витю Цоя — что учились здесь, — что даже однажды пришпиливает их фотографии к доске у входа. И их дурацкие рожи висят там почти месяц, пока не спохватывается завхозиха.       Но это все мелочи, а если ближе к делу: Князь, вообще, он изменился за эти два года. Больше рубится в тему, лучше понимает Мишу и совсем к нему привык. А тот знает, что привыкнуть — это главное, дальше-то уже пустяки.       Короче, Андрюха теперь свой и даже — хрен поймешь, — даже лучше, чем прежние Мишины друзья. Он схватывает налету, умеет прохавать самую суть и на все их общие планы соглашается по-серьезке. И тексты дает, и петь поет — как будто все уже началось. То, о чем Миша так долго мечтал.       А ему чего-то стремно. Впервые за все время выкидывания штук. Потому что даже Князь, которого он так долго «обрабатывал», пытался на свои рельсы поставить, теперь мчит по ним вперед, а Миха — он все еще не до конца оторвался, он пока наполовину в фантазиях. Потому что отец — с ним не сладишь. Мише начхать на училище, класть на это, общественное мнение, но дома — там такое не катит. Отец к нему, кажется, за все семнадцать лет так и не привык. А почему-то хочется, чтоб он тоже.       Блин, да короче — сидят они как-то у Миши. Андрюха слушает гитарный перебор, а сам аккуратно обмылком чертит по спине своей кожанки рисунок. Он часто что-то такое вытворяет, пришивает потом лоскутки — и хоть продавай. У него крутецкая майка с черепом и рваной бахромой внизу, джинсы, а Миша стащил свитер и сидит в «приличной», хоть и черной рубашке. Ему вдруг делается завидно.       Руки, как обычно, опережают мысли, и он тянется к ножницам.       — Не дури, Мих.       Под эти слова появляется первая прорезь. А потом ножницы идут по кругу, и вспотевший под мышкой рукав спускается до предплечья. Миша стягивает его и делает то же со вторым.       — Думал, мне слабо? — спрашивает он и улыбается. — Пришей че-нибудь, — просит он следом и опускается на колени, подползает к Андрею на полу. Тот, сдавшись, копошится в прозрачном пакете со всякими наклепками и вынивает круглую нашивку с буквой «А».       — Снимай, нельзя на человеке — примета плохая.       — А мне и так пизда, — обещает Миша и последнее слово смакует с особенным удовольствием.       Князь смеется, но не спорит: вдевает нитку и скрючивается, чтоб удобнее было работать у чужой груди. Его дыхание прилетает прямо в шею, и от этого как-то не так щекотно, в жар бросает. А взъерошенные волосы — перед самым носом — пахнут лаком с бабской отдушкой.       — А вот и классовый враг, — ехидно говорит Андрюха, вскидывая голову. Он так издевается над Мишиным отцом, он вообще над всеми потешается. Но сейчас непонятно.       — Че? — спрашивает Миша и отчего-то гасится. Их лица впритирку, а у него ж изо рта, может, воняет после бутеров со шпротами.       — Дверь, — поясняет Андрей, — не слышал? Здравствуйте, — почти сразу прибавляет он.       И только теперь Миша въезжает. Оборачивается, поднимает глаза на отца, стоящего на пороге комнаты.       — Ну что, дармоеды, ужинать будете? — спрашивает тот вполне приветливо. А потом видит, замечает и добавляет: — Эт что еще такое?       — Пап, это — не в училище носить, а просто, — так и не вынырнув из глупого оцепенения, начинает Миша. — По приколу.       — Вещи портить тебе «по приколу»?       — Почему портить? Я ж буду в ней ходить.       — Как отморозок хочешь выглядеть, — заключает отец. Он всегда заводится с полщелчка.       — Почему сразу «как отморозок»? Нормальная тема.       Отец уже набирает воздуха, но видно, что не хочет орать при Князе.       — Чтоб я этого больше не видел, — на выдохе произносит он.       — А в чем он будет выступать? — втесывается Андрей. — Это же, понимаете, — рассудительно продолжает он, — совсем разные вещи: ходить учиться и выступать. Сценический образ — они у всех есть.       — А ни в чем он не будет выступать, — насмешливо парирует отец, — работать он пойдет. Перебесится — и пойдет.       Тут Миша наконец поднимается и потихоньку въезжает в смысл происходящего.       — Неправда, — говорит он. — Не пойду.       — На шее у меня, значит, будешь сидеть до пенсии?       — Знаешь, сколько музыканты получают вообще?       — Ми-ша, — в два слога приглушенно произносит отец, подшагнув, — тебе сколько лет? Хватит, все.       — Да че хватит-то? Ну е-мое, пап, — слов, как обычно, не хватает, и Миша раздраженно обводит вокруг себя руками.       — У нас группа, панк-рок, тексты, музыка, ребята. Ничего плохого же, — объясняет за него Андрей.       — Да? — едрически глумливо переспрашивает отец. — А где ваши афиши? Куда на концерт идти? Или ты тоже просто тряпками обвешался на материны деньги? А-а, — тут же тянет он, как бы подтверждая свою догадку, — ну куда мне тогда до вас, дармоедов. Сворачивайтесь, — устало бросает он напоследок. — А рубашку матери отдай, — просит он, снова вернувшись глазами к Мише, — полы мыть.       Дверь в комнату прикрывается.       — Урыл, — понуро шепчет Андрей.       А у Миши в голове что-то щелкает. Потому что — да хрен пойми почему. Потому что «урыл» или потому что «полы мыть» или потому он сам еще меньше знает, как им себя отстоять, чем Князь. Он подскакивает к шкафу и, с ножницами на голо, выгребает оттуда целый комок тряпья.       Но — хрен там — Андрей тут же сзади выкручивает его запястье. Отбивает нападение, валит на пол. Миша со злости хочет заорать, но в губы вдавливается ладонь. Внутри все кипит, но остается только бессильно мычать и пыхтеть, претерпевая вес чужого тела на ребрах.       — Тихо, тш, — со злостью увещевает Князь. — Заткнись уже. Че ты этим добьешься?       Когда Миша перестает сопротивляться, обслюнявленная ладонь наконец поднимается от его рта.       — Ты охуел?       — Только хуже будет, — объясняет Андрей.       Миша приподнимает затылок и роняет на пол. Еще раз — и еще. Бесит, что Князь такой — всегда думает, что «будет», а не что «есть». Заебал.       — И че делать?       — Работу надо искать. Все равно на запись деньги нужны. Понимаешь? Выкрутимся как-нибудь.       Миша снова начинает елозить по полу. Его до сведения челюстей раздражает, что нельзя решить все сейчас — вырезать старые вещи, чтоб вырезать вообще все старое. Это, правда, ничего, видно, не решит, но — сука. Если никуда не деть эту дурь, она изнутри взорвется, и он лопнет.       — А, так ты у нас еще и буйнопомешанный? — спрашивает отец, вновь заглянувший в комнату, наверное, на звуки возни.       — Да пошел ты! — ревет Миша, стараясь в одну эту фразу вложить все, что не может сказать по-нормальному, и все, что произошло в комнате за минуту до этого.       Он не такой, как Андрей — и таким быть не хочет. Наверное, поэтому в ту же ночь Миша впервые сваливает из дома: тогда еще опрометью и без четкого плана.

5

      Если в двух словах, по итогу они оба выпустились и получили в свое распоряжение ебейшую мастерскую, а с ней и обязаловку работать в Эрмитаже. Но главное то, что Миша наконец окончательно сбежал из дома. Князь говорит, нельзя называть это побегом — он же теперь совершеннолетний. Раз так, он ушел под аккомпанемент отцовской матерщины — в свете беспамятства и торжества. Но Князю ли возникать? Он до сих пор ночует с родителями.       А Миша теперь как есть свободный человек. Теперь-то его никто не хватится. Он может пить, если хочет, трахаться, если хочет, ну и еще… — да пить в основном. В любом случае, если он выкинет что-нибудь покруче, — это тоже можно, ему некому помешать. Новоприобретенная свобода подсвечивает в самóм окружающем воздухе множество необжитых и ранее упущенных пространств для маневра.       Миша наконец тот, кого придумал себе еще в пятнадцать — тот, кого обрисовывал Князю по дороге к «Кировскому заводу». Вообще-то тот, в кого раньше один Князь по чесноку-то и верил. Он панк, у него большие ботинки и кожаный плащ, у него своя группа, своя студия в мастерской — своя жизнь и своя свобода. До тридцати остается не так много времени, и вот наконец он приступил к реализации проекта жизни — совсем не «как у людей». Больше никто не сможет посмеяться над ним, теперь Миша сам — главная демонстрация этой силы.       И вот, короче, они с Андреем как-то сидят в кухне, недавно с работы, из ноздрей еще не вылез запах краски. Миша отламывает фильтр и курит уже, наверное, пятую. У него на пальцах не заживают прожженные волдыри от того, что теперь он даже засыпает с сигаретой. Он пьет ерш, потому что кроме пива и водки ничего нет. А Князь не пьет — ему скоро домой, говорит, станет блевать после такого коктейля. Миша только растягивается в улыбке и закидывает голову к потолку, подглядывает: он снова его опередил, ему снова можно «обрабатывать» и ставить Андрюху на нужные рельсы, втолковывать очевидные вещи. И это так хорошо, правильно — как надо. И поэтому Миша спрашивает:       — А что, по-твоему, лучше: помнить каждый день или проводить каждый день так, чтоб ниче нельзя запомнить?       — Ты прям дорвался.       — Ну скажи, — просит Миша и смотрит с пристрастием. — Если второе, прям ведь получается жить одним днем.       — Все равно первое.       — Всему тебя надо учить, — деланно самовлюбленно заканчивает Миша и затягивается. Но ему нравится, что он снова имеет основания толкать перед Князем свою философию.       — Да и если я сопьюсь, как потом в армии?       — В какой армии? — спрашивает Миша, у которого чуть ерш не идет через нос от неожиданности.       — В обычной. Мне ж теперь повестки ждать и, — тут Андрей откидывает руку вперед, как бы доканчивая этим предложение.       Миша смотрит. Это что, получается?.. Нет, в смысле? Князь может усвистать — и не на месяц там, а на полтора года?       — А это, а ребята, а я? Ты че, е-мое…       — Да забей, — отмахивается Андрей, — рано пока париться.       Но Миша все равно чувствует себя облапошенным — ему как дулом затылок лизнули. Так же не может быть, чтоб Князя у него взяли и забрали. Да они три года — каждый день, они в самом буквальном смысле неразлучные. Че за новая, блять, пакость?       Ну и, короче, с тех пор эта новая пакость попадает Мише на язык. И чем чаще он об этом говорит, чем больше стебется, тем реальнее кажется нависшая над ними угроза. Андрюха ведь не справится — за ним надо присматривать, иначе он там совсем, ну, нормальным станет. Да и кому еще Миша так сильно нужен, как Князю?

6

      За пару месяцев свободной жизни воспоминания и правда начинают покрываться пятнами. Ночной кутеж, гвалт, канистра пива, наутро похмелюга и запах краски — когда это было? Да, кажись, последние две недели. А сейчас Миша, которого мутит от дешевого портвейна, подбивает пол рабочими, усеянными каплями кедами и пытается сообразить: налево — направо? Подвалы запасников Эрмитажа — сплошные одинаковые коридоры. Сводчатые серые туннели, бетонные норы с неровной, глянцевой поверхностью пола. Тут и без ста грамм не разобраться, и на пьяную голову можно заблудиться. Миша не сразу признает, что он заплутал — только когда видит мумий, которых никогда не встречал раньше.       Сдавшись, он валится вниз, чувствует сквозняк, пробежавший по шее, и поворачивает голову. Египетский саркофаг стоит в защитном стеклянном ящике, и в его изголовье хлопает глазами Мишино отражение. Над ним — культурный монолит, над ним утренний Ленинград, над ним едва слышно шумят трубы, гоняя соки Эрмитажа. А он вот тут, в подземелье, пьяный, с мертвяками. Круто вообще-то, жаль, зябко.       Он не знает, сколько проспал. Может, пару часов — может, до самого вечера. Но, усаживаясь на твердом полу, Миша беспомощно обшаривает задубевшими, израненными руками полумрак комнаты. Очень сушит. Пахнет подвальным запахом плесени и отсыревшей пыли. Тихо.       Андрей его не нашел — или не искал. Миша не формулировал этого в голове, но теперь точно знает, что подспудно хотел бы. Где-то на подкорке он всегда накоротке с этой мыслью: его, потерянного для всех, один-то хрен все же отыщет. А теперь как-то — а вдруг — что если его уже и нет рядом, если его уже забрали в суматохе дней? От этой невразумительной догадки Мишу прошивает страхом.       — Кня-я-язь! — во все горло орет он, высунувшись за дверь.       Эхо отвечает ему чем-то вроде трех хлюпающих вдалеке «ась».       — Кня-я-язь, — еще раз кричит Миша.       Он сползает по шершавой стене, присаживается на корточки и закуривает. Ему надо выбраться, надо отлить, надо попить — лишь бы Андрей отозвался. Может, он ему, Мише, тоже немножко нужен. Может, они оба по какой-то странной причине друг другу нужны.       Только спустя десять минут обморочную тишину проминают шаги, а затем и оклик:       — Бля, я думал, мне мерещится! Горе луковое. Как ты вообще сюда попал? — обрывочно выговаривает Андрей. На нем привычный синий рабочий халат, и морда снисходительно-недовольная.       Миша подскакивает, хватает чужую голову обеими руками и с гоготком потряхивает.       — Я думал, тебя забрали, — признается он.       — Кто, инопланетяне? Совсем спился?       Но Миша вертит носом из стороны в сторону. А потом вдруг — быстрее, чем успевает подумать, — грубо притягивает Князя к себе, по-брежневски прижимается губами. Ему, хрен пойми от чего, настолько радостно. Андрей ощутимо дергается, затем отклеивается. У него недовольный взгляд, а еще не в тему по-бабски смущенный. Он мнется, отворачивается.       — Андрюх? — только вполовину вопросительно произносит Миша. И ему тоже делается как-то не по себе. Потому что он вспыхивает, потому что то, что он делает дальше — еще раз тянет к себе голову и целует уже по-серьезке, — вдруг кажется тем, что он давно хотел. Просто не понимал, не доходил своим умом.       Сейчас, думает Миша, Князь включит свой ноющий голос и все объяснит, скажет, что «будет». Сейчас-сейчас-сейчас — еще секундочку и скажет. Но Андрей, во второй раз отстранившись, только просит упавшим голосом:       — Не надо. Ты под чем? — прибавляет он следом.       Миша подталкивает его за плечи к двери, заводит внутрь и объясняет:       — Только портвейна немного. Я потерялся, прикинь, — прибавляет он с хохотком, — и спал, вот с ним, — теперь Миша тычет на саркофаг. — Проспался, смотрю — тебя нет. И мне че-т стрельнуло, что тебя вообще нет — что тебя в армейку забрали или еще что. Понимаешь?       — Я б сказал, если повестка пришла.       — Да я че-т… Думал, забыл, — признается Миша, запуская руку в волосы. А Князь, кивнув, направляется к выходу. — Стой, ты это — я ж не просто так тебя сюда завел.       На этих словах Миша прихватывает ладонями сгибы чужих локтей и тут же слышит:       — Не надо, Мих, ты не понимаешь.       — Че я не понимаю? Я все понимаю.       — Да? — язвительно переспрашивает Князь, задрав нос. — И что?       Когда у него такая испытывающая морда, он особенно какой-то… по-своему мужественный. Миша улыбается на сторону и, молча поелозив языком по щеке изнутри, наконец отвечает:       — Да че ты начинаешь? Быть пидором так же скучно, как не быть. Че ты раньше-то не сказал?       Он знает, как фрагментарно работает его память, но очень не хочет забыть то, что следует за этим: как Андрюха сам подступает и прижимается. Как громко он сопит — будто наконец дорвался. Как он руками начинает шастать — пиздец. Но если короче, Мише нравится.       — Я это, мне отлить надо, — признается он спустя пару минут. А у Андрея разом делается такое лицо, будто его спалили — как если б раньше он не въезжал в Мишино здесь присутствие.       — Никому не говори, — напористо наставляет он, отступая и на автомате утирая губы тыльной стороной ладони, — ты понял?       Но Миша знает, он злится не всерьез: это просто их купчинская хамовитая тема.