Азазель

Рафаил не любитель нарушать правила, он не отступник и способен бережно держать присягу Богу, слёзно целуя крест и читая ежедневную молитву нашему спасителю. Сложив крылья в аккуратный белый букет пушистых пёрьев, больше похожих на лепестки переродившегося одуванчика, он каждый день становится на колени, сердечно отмаливая каждого человека, который когда-либо обращался к нему. Покровитель медиков проходится безупречно белыми и нежными ножками по облачному небу, держа в руках своих сильных данное ему Богом копьё. Он приветливо болтает с Михаилом, обсуждая, как быстро стачиваются наконечники и как много в последнее время развелось атеистов. В общем, насущных тем много, есть чем скрасить своё бесконечное существование на небесах. Но одного он сдержать не может. Лишь один проступок, к которому невинное дитя неба возвращается из раза в раз. Азазель. Падший как Прометей, в бою за людской свет. Азазель, ливший на человечество ремесло, красоту и всякую другую «тьму», как считает великий и неприкосновенный. Тот, которого Рафаил собственными руками, по велению Бога, засадил в пустынную темницу, оторвал крылья и заковал в вечные цепи. Теперь, в прошлом жестокий и хладнокровный, Рафаил, каждый вечер приходит к пустыне, без задней мысли заходя к демону в оковах, которые он сам на него и нацепил. Сегодня было не исключением. Попрощавшись с другими святыми, архангел бежал по ночной мгле, разрезая пространство перед собой невероятным стремлением к драгоценному Азазелю. Перебегая порывы холодного ветра и тёплый мех пушистых облаков, парень опускается с небес на землю, дальше ступая ногами на знакомый холодный песок. В пустыне всегда до жути морозно ночью и нетерпеливо жарко днём. Как бедненький демон тут существует? Зной на рассвете словно стягивается со всех сторон мира и образует симбиоз против всего живого. Только, чем это выгодно? Бескрайними и пустыми просторами песочной темницы? Одному лишь Богу известно. Есть сотрудничества, гораздо более приятные. И вот, яма. Подобна той, в которую Зевс скинул с Олимпа титанов. Решётка, которую никак не сломить, но ангелок открывает заточенье ключиком и умело спускается вниз, с помощью юрких крылышек. Зажигая факел, перед собой архангел, как всегда, видит пустоту и…до жути знакомое, родное ему лицо. Азазель. -здравствуй, милый мой.—протянул спаситель людей, стараясь не залиться смехом, от нетерпения скорее снять тяжкие оковы с рук павшего и увидеть следы от них на руках. А после райское наслаждение от чувства свободы. -и тебе не хворать.—демонюга улыбнулся, провожая силуэт своего спасителя. Пришел. Всегда приходит, и Азазил очень этому рад. С каких пор он свободно общается с тем, кто стал его личным ангелом-бедоносцем? Кто оторвал ему крылья и по велению всевышнего обрёк гнить в темнице до скончания лет… На это невозможно ответить, пожалуй, никому. И вот, наручники улетели куда-то в темноту тёмного ущелья, а Азя ласково улыбнулся, непроизвольно скаля зубы на архангела, что жаждит сесть рядом. И сел ведь. -как ты тут? У нас на небесах закатили очередную пирушку, Рождество.—Рафаил, подняв лёгкого, как песчинку, пленника, усадил его себе на колени, прикладываясь мягким и чистым личиком к влажной, уже начинающей гнить, груди Азазеля. -у меня всё по-прежнему. Тело разлагается, а я жду тебя. И своей кончины, которая обещает быть мучительной, если ты мне не поможешь. -уже скоро, золотце, совсем скоро мы сбежим отсюда. —белая ручка без единого изъяна погладила худощавую ногу. Нимб слегка освещал кромешную темноту. -ох…цвет уже совсем трупный… Если я освобожусь завтра к пяти, смогу на час больше времени уделить нашему побегу. А пока, хочешь опиума? —архангел достал из-под своего балахона пропитанную опиумным маком сигарету, вставляя её в рот своей тайной любви и поджигая огнём с горящего нимба. теперь и видно всё лучше. -это очень кстати, спасибо.—демон делает тягу и боль постепенно начинает становится всё тускнее. А потом ещё и ещё, вскоре приводя табачное изделие в негодность. -знаешь, нарк оту найти гораздо легче, чем свалить в паралельную вселенную. И это хреново, даже очень. -ну. никто не хочет, чтоб его покидала верная райская птичка. А вот немного расслабить птенца—очень даже можно.—Азазель своими кривыми и длинными пальцами гладит архангела по его чистейшим волосам. Такие густые…лучше, чем у первой красавицы мира. -ахах. Мир хреновый до самого своего ядра. Ты знаешь, милый. Я уверен, как только мы свалим отсюда, эти сволочи пойдут за нами. -всё возможно. Одно знаю, с тобой, на свободе, будет просто потрясающе.— губы, больше похожие на кашу, уже давно заселились червями, если б заботливый архангел не вытаскивал тварей и их личинки из демонической плоти. Своим воспаленным ротиком, Азазель мягко касается налитых розовым, живым цветом, идеальной формы, чуть припухлых губ Рафаила. Святоша охотно отвечает на поцелуй вкуса крови и гноя. Наверняка потом у любимого будут болеть губы. Это только подначивает скорей уйти от всех этих небесных дел. Отстраняясь, ангел облизывает губки возлюбленного. -если сейчас уйду, закончу быстрее. -тогда вперёд, самородок. Вновь надевая на любимого ебучие наручники, Рафаил тяжело вздыхает, после этого целуя своего Азю, который только рад, отвечая на романтическое действие. Прикрыв глаза, демон протяжно стонет прямо в нежные губы. Спустив с себя Азазеля, Раф тихо вздохнул. -сейчас нет времени на плотские утехи, знаешь ли.—улыбнулся архангел, погладив солнце своё по головушке и плавно поднялся на крылышках, вновь закрывая темницу и уходя восвояси. Через пару дней, на очередной встрече, архангел поднял низ своих одежд, запуская туда свободного от оков Азю. Демон пробрался сквозь слой ткани и очутился около личика своего спасителя. И… Рафчик воспарил над землёй. Пустыня. Небо. На свободе. Рафаил развил такую скорость полёта, что пространство под ним прогнулось и разорвалось. Теперь они в нигде. Волшебное нигде. Нет потребностей, нет переживаний, нет дел… Больше никакого Бога, никаких цепей и наказаний. Они слились с вселенной и есть только симбиоз. Юдоль отпустила их и теперь они лишь частички безграничной вселенной, которая вечно становится больше, уединяя в себе блаженные души былых мучеников.