Верь мне.

— Боишься себя? Бойся. Продолжай испытывать страх, страх при виде себя в отражении зеркала, — продолжали говорить голоса в голове. Кажется, Осаму понемногу начал сходить с ума. Он стоял в ванной напротив зеркала, где виднелось его отражение такого худого, что аж виднелись рёбра, в руках держащего лезвие ножа, мечтая о том, как это лезвие в скором времени окажется в его животе или даже в груди, но это были всего лишь мечты. По телу было много ран, на пальцах не пересчитать, некоторые уже зажили, оставляя после себя рубцы, а некоторые только были недавними и ещё кровоточили, но тут же появились новые порезы перекрывая все прошлые. Любимым делом Дазая было причинение себе боли, с этим занятием он понимал, что ещё он жив и это его дико раздражало. Вынырнув из своих раздумий, он посмотрел на свои руки, на которых виднелись новые раны, они кровоточили, Осаму это нравилось он всматривался порезы, в кровь, которая сочилась с них, это было великолепное зрелище. В дверь ванной постучали: — Дазай, — послышался голос за дверью. — Фёдор… что-то нужно? — неуверенным голосом откликнулся Дазай. — У тебя все в порядке, могу зайти? — игнорируя вопрос со стороны Дазая, спросил Фёдор. — Да…а…нет, стой не заходи…я скоро выйду не переживай, — согласился Дазай, но тут же быстрым и резким тоном отказал. — Хорошо, я жду тебя в комнате, хочу поговорить с тобой, — спокойным тоном ответил обладатель голоса по ту сторону и словно его там не было, ушёл. После этого Дазай быстренько по убирал все что оставалось после его занятия, использование бинты, пропитание перекисью вату и так далее, достал с полки новую пачку бинтов тщательно обмотал все тело натянул футболку, штаны и вышел с ванной комнаты. После этого он держал путь в комнату. Зайдя в комнату, он увидел до боли знакомую картину которую видит на протяжении всей их совместной жизни, Достоевский сидит на подоконнике у окна читая книгу, приоткрыв на проветривание окно наслаждается свежим воздухом этого прекрасного месяца весны. — Что ты хотел мне сказать? — не позволяя голосу дрогнуть спросил Дазай, подходя к читающему. — Я хотел, чтобы именно ты со мной поговорил, — ответил Федор, наконец обращая внимание на зашедшего. Взгляд сразу упал на забинтованные по-новому руки, на которых уже пробивались слегка бордовые пятна. Конечно, оба прекрасно знали о чем сейчас пойдет речь, этот разговор откладывался слишком долго. Оставив книгу на подоконнике, он подошел к кровати и сел на край. Второй последовал его примеру. Несколько минут они сидели в тишине, Дазай не поднимал головы, а Фёдор терпеливо ждал, не давя на него. Через какое-то время послышалось тихое: — Что мне тебе сказать?.. — он медленно поднял взгляд на сидящего напротив человека. Глаза были немного влажными, слезы скапливались в уголках. Рука сжалась в кулак, а голова снова повисла в попытке сдержать эту чертову эмоциональность. — Все. Все, что у тебя на душе. Все, чем ты хочешь поделится. Все, что не хочешь держать в себе. Осаму, посмотри на меня, — одной рукой он потянулся к чужому лицу, легонько приподнимая того за подбородок. — Я же не похож на дурака? Не похож ведь на слепого? Я прекрасно понимаю и вижу твое состояние, но как мне тебе помочь, если даже не знаю, что тебя беспокоит… — Д-да, о чем ты, я в порядке, тебе не нужно мне помогать, хахах… — он правда это сказал… даже в такой ситуации, даже когда по нему и так все видно… даже когда в этот момент по его щеке все-таки скатилась слеза… Дазай и сам понимает, как глупо сейчас выглядит, говоря все это. — Я.…я не хочу тебя этим обременять. Я живу с этим…почти всю мою жизнь? Я всегда с этим справлялся, почему ты думаешь, что не справлюсь сейчас? — говоря одно, его эмоции выражали совсем другое: «Спаси…прошу, не слушай меня. Умоляю, скажи что-нибудь! Не переводи тему!» — Ты никогда с этим не справлялся… — на этой фразе Дазай замер. Его лицо не выражало никаких эмоций, словно он что-то осознал, но не хотел это признавать, — Ты ведь ни разу не справлялся с этой проблемой, каждый раз лишь надевая маску и убеждая самого себя в том, что у тебя все нормально. Разве это не правда? — Я.… — ответа не находилось. Оглядываясь назад, все звучит именно так, как и сказал Федор. Но ведь это же не так? Должен же быть хоть один пример, когда он с этим справился? Почему же его нет… Несомненно, он чувствовал радость, чувствовал счастье, но в тоже время, он словно не отпускал все, что накапливалось в нем с момента смерти Оды, хотя нет, возможно даже раньше, еще с самого его детства. Естественно, он плакал, он кричал, он злился, не понимал, он ощущает все эти эмоции. Он человек. Но каждый раз, изливая душу самому себе, впоследствии было ощущение, словно ничего такого не было. Словно он не плакал, словно не кричал и не злился. Было ощущение, словно он так и держал и все в себе. Возможно, потому что он «обсуждал» это сам с собой. И возвращаясь к вопросу Федора… Наверное, он и правда просто заталкивал все это куда подальше, убеждая самого себя, что он в порядке. Ответа не находилось, но очень хотелось его найти. — Я., — он снова открыл рот в попытке что-то сказать, но из-за обдумывания всей своей жизни, глаза снова наполнились влагой, а к горлу подступил ком. Нельзя. На его лице все сильнее виднелась паника. Дыхание участилось. Ответа все еще нет. Что делать? Что говорить? Внезапно глаза расширились. Федор накрыл его губы своими. Весь мир словно замер, все мысли, беспокоящие его еще секунду назад, растворились без возможности вспомнить. Из глаз полились слезы. Федор плавно отстранился: — Ты знал, что твои глаза прекрасны даже когда ты плачешь? — не прекращая удивлять, сказал он, конечно, совсем не то, что от него можно было ожидать. Это не какая-то особенная фраза, не то, что влюбленные пары считают чем-то слишком особенным. Но это первый раз, когда Дазай слышит подобное в свой адрес. Страннее то, что слышит он это все от человека, от которого в последнюю очередь можно услышать подобное. Это не совсем необычная фраза. Просто она была сказана особенным человеком, в незаурядных обстоятельствах и в не простом состоянии. Это не та фраза, которая обычно доводит людей до слез. Просто она сказана в нужный момент. В комнату ворвался холодный ветер из открытого окна, из-за которого все тело покрылось мурашками. В следующее мгновение Федор притянул к себе Дазая и обнимая. — Ты можешь мне все рассказать. Ты меня нисколько не обременяешь, поэтому говори мне обо всем, даже о мелочах, будь то маленькая обида или недопонимание, ты можешь говорить со мной обо всем. Осаму, ты можешь мне верить, — прошептал он ему на ухо, поглаживая одной рукой по спине, а второй зарываясь в его растрёпанные волосы. Дазай не сдержался, он и не хотел, слезы потекли из его глаз беспрерывным потоком. Он словно плакал впервые за всю его жизнь. Надрывно кричал, словно заменяя этим все ненужные слова. Он чувствовал, словно отпускал что-то уже слишком родное, но такое тяготящее для него. Что-то, что ему было не нужно, но он никак не мог от этого избавится. Наконец-то, он чувствовал себя по-настоящему живым. Федор не пытался его успокоить, только поглаживал, шепча: «Все в порядке, ты не один, я с тобой, помни об этом». Через некоторое время у Дазая исчерпался запас слёз, которые он так долго копил в себе не показывая их не кому что бы никто не подумали, что он слаб, ведь все так вокруг и утверждают, что слёзы — это отчаяние слабых людей, но это не так. Фёдор сказал ему довериться и тот это сделал, этими слезами он так и хотел сказать: «Я тебе верю, у меня больше нет того, кому я могу показать эти чувства, ты самый дорогой мне человек, спасибо тебе за всё».