С процентами

Вульфвуд принимает то, что однажды умрёт за Вэша, с той же лёгкостью, как и то, что сегодня на ужин будет жаркое. Покинув «Око Михаила», он не так далеко ушёл от слепого поклонения. Он бы создал новую церковь, которая молится только одному Вэшу, но слишком жаден, чтобы разделять своё спасение и свою гибель с другими. Слишком жадный для священника, слишком преданный для обычного человека. Во всём этом, разумеется, нет ничего альтруистического. Альтруизм — это про Вэша. Вульфуд устроен иначе. Он думает о себе, он хочет для себя. Желает всецело и безраздельно. Одной улыбки Вэша хватает, чтобы растворить темноту, которая заполняет Вульфвуда. Растворить, как пятновыводитель — въевшуюся грязь. И это, пожалуй, хорошо. Но Вэш рано или поздно (рано, так несправедливо рано) отводит взгляд, возвращается к своим делам, и темнота приходит снова, окутывает с ног до головы, забирается поглубже и дерёт, царапает, вгрызается. Вот это уже совсем не хорошо. Потому что Вульфвуд помнит, как светло и хорошо было только что. И совсем уж плохо то, как Вульфвуд вдруг представляет, а что если получить больше, чем улыбку. Темнота отступит надолго? Насколько? Сколько за касание? За поцелуй? Как светло станет, если Вэш отдастся ему весь, душой и телом? Это азартная игра с богом, и Вульфвуд в первой же партии поставил на кон свою жизнь. Такова уж цена его счастья. Он обязательно заплатит как-нибудь потом. С процентами. Вульфвуд торгуется и сам с собой: ещё одно касание, ещё одна улыбка, ещё один слишком личный разговор. Как далеко он готов позволить себе зайти? Вэш знает. Естественно, он знает. Как знал про предательство, как знает про всё на свете. Как вообще такой невыносимый дурак может быть величайшим мудрецом? У Вульфвуда нет ответа. Как и на все вопросы, связанные с Вэшем. Стоит Вэшу поманить пальцем, Вульфвуд будет ползти по пустыне, пока не сдохнет или пока не получит желаемое. Они оба это знают, но Вэш ни взглядом, ни жестом не намекает на что-то большее. Иногда Вульфвуду кажется, что своим желанием, своей похотью он пачкает единственное чистое, что есть в его жалкой жизни. Иногда, впрочем, в темноте душного номера наедине с собой он позволяет себе этой низостью наслаждаться. Всё начинается так просто: наёмник и его цель. Даже убивать никого не надо, наоборот, охранять до поры до времени. Легче лёгкого. Отдых, а не работа. Но потом Вэш смеет увидеть в убийце и лжеце нечто большее, нечто светлое, и Вульфвуд ломается. Его сердце, несмотря на сопротивление, открывается и впускает в себя то чувство, которому он бы не хотел давать названия. То чувство... раздражение. По крайней мере, сначала. Как можно так не ценить свою жизнь? Ради кого расстрачивать себя до предела? Ради людей? Злобных, грязных и неблагодарных? Как можно любить всех без разбора? Зачем оплакивать тех, кто пытался тебя убить? Голова идёт кругом. А потом раздражение сменяется восхищением, потому что Вульфвуд впервые понимает, о чём говорится в Писании. Вот так. Он понимает Господа Бога, когда однажды жарким утром курит и смотрит на Вэша, который чистит от песка свой плащ, морщась и чихая. Вульфвуд знатно напивается перед тем, как сказать такое важное для него «прости». Вэш улыбается и легкомысленно отмахивается. И Вульфвуд не знает, что хуже, быть непрощенным или вот так — знать, что Вэшу настолько плевать, что предательство его нисколько не трогает. Иуда получил поцелуй и тридцать сребренников. Вульфвуду не досталось и этого. Пустыня обнажает многое. Под палящим солнцем в бескрайних песках особенно сложно спрятаться от самого себя. Они идут уже который час. И Вульфвуд уверен, что у него начинаются галлюцинации, потому что вместо мыслей о чистой родниковой воде, он представляет, как вылизывает рот Вэша и избавляется от жажды куда более невыносимой. Вэш тем временем идёт впереди, и Вульфвуд видит над его светлой шевелюрой светящийся нимб. Сигарета падает из пересохшего рта, когда Вульфвуд забывается в своих фантазиях. От креста ломит плечи. Иногда бывает сложно поверить в то, что Вэш на самом деле святой. Он может провоцировать, измываться. Вульфвуд не знает, как иначе это обозвать. Когда Вэш чего-то хочет, он складывает руки в молитвенном жесте, щурит бездонно-голубые глаза и улыбается как чистейший из ангелов. Вульфвуд готов выполнить любой, самый идиотский каприз. Он бы предпочёл, чтобы об этом никто не узнал, но Вэш знает и пользуется. Никогда в чём-то важном, но постоянно в нелепых мелочах: «купи мне пончик, нет, десять», «хочу глазеть на звёзды, нет, прямо сейчас», «дай посмотреть Карателя поближе, ну пожалуйста». И если Вэш знает, но ничего не говорит, значит, не хочет чего-то большего. Самое логичное объяснение. Возможно, ему всё это забавно. Возможно, Вульфвуд в его глазах смешон. Да что там, в своих собственных глазах он тоже смешон. Влюблённый, ослеплённый чувствами идиот. Что о нём думает Мэрил и Роберто, он даже представлять не хочет. Они бегут, неизменно бегут. Вэш цепляет его за рукав и увлекает за собой в узкий переулок. Они стоят слишком близко, кирпич крошится под рукой Вульфвуда рядом с головой Вэша. Адреналин стучит в ушах, и Вульфвуд прижимается губами к раскрытым губам Вэша, который смотрит в сторону улицы, откуда они скрылись от погони. Не успевает подумать, не успевает остановить себя, пока не стало слишком поздно. Их очки клацают друг о друга. Вэш издаёт удивлённый звук, но не отстраняется. Тяжесть креста почти не чувствуется. Темнота действительно отступает. Теперь можно и помереть, в принципе. Рядом грохочет выстрел, Вульфвуд отстраняется, и Вэш снова тянет его за собой — теперь вдоль переулка. Они не говорят о поцелуе. Вэш ведёт себя всё так же: улыбается, попадает в неприятности, суетится. Вульфвуд сгорает от стыда каждый раз, когда вспоминает. Вэш, проклятый святоша, даже оттолкнуть его не смог, терпел неприятный ему поцелуй, чтобы не обидеть. Он бы и трахнуть себя позволил? Вульфвуд старается об этом не думать, но как-то совсем не получается. Уж если бы Вэш позволил, Вульфвуд сделал бы всё, чтобы Вэш утонул, потерялся в наслаждении. Он бы подошёл к этому процессу как к восхвалению святыни, не меньше. Не сказать, что Вульфвуд в ладах со своим телом, которое сначала ломали всеми возможными способами, а потом использовали для убийств. Каратель не может быть любовником. Не должен быть. Но стоило увидеть покрытое шрамами тело, Вульфвуду мгновенно показалось, что на самом деле он был рождён, чтобы боготворить каждый миллиметр этой кожи, а не размахивать крестом на благо безумной секты. Хотелось по поцелую, по невесомому касанию убрать всю боль, которой было так много, что впору идти-таки махать крестом и карать тех, кто эту боль причинил. Страшное это дело, когда каратель становится любовником. Но Вэш прощает их всех, и этого почти достаточно, чтобы Вульфвуд простил сам себя. У него преступно мало опыта, но он надеется, что тело само подскажет, что Вэш в его руках будет податливым, благодарным и понимающим. И уж тогда-то он постарается. Но Вэш не в его руках, и никаких изменений в этом отношении не предвидится. Не в руках, но порой слишком близко: спит на плече, не обращая внимания на тряску, и пускает слюни на пыльный пиджак, обрабатывает раны, буквально светясь христианским милосердием, касается коленом под столом в очередном салуне. Всего этого одновременно чересчур много и невыносимо мало. В этом очень хочется прочитать нечто большее. Со временем Вульфвуд начинает различать настоящие улыбки и удивляется, как их на самом деле мало. Или он только думает, что начинает различать. Есть одна специальная, которая предназначена только ему, чуть грустная, полная нежности. Он её знает и тянется к ней всем своим существом, но не понимает, что она означает. Возможно, он просто видит то, что хочет видеть. За улыбками теперь ясно видно, насколько Вэш на самом деле печальный, насколько сильно кровоточит его огромное сердце. И Вульфвуд хотел бы сделать лучше, облегчить боль, пролить свет на эту бесконечную темень, которая несправедливо преследует Вэша всю жизнь, но что он знает о свете? о добре? о милосердии? В его словаре много про убийства, чуть-чуть про бога и совсем ничего про счастье. Они путешествуют вместе несколько месяцев, и Вульфвуд прекрасно осознаёт, что однажды это закончится. Осознаёт, но отрицает. За несколько дней их последнего «приключения» Вульфвуд раз десять прощается с жизнью и раз пятнадцать — с Вэшем. Второе, разумеется, пугает в миллион раз сильнее первого. Но в этом и есть вся суть Вэша. Словно жизнь ему не мила, если он хотя бы раз в день не попытался сдохнуть ради первого встречного. Мэрил лезет в самое пекло вслед за ним, Роберто, кряхтя и матерясь, тащится за ней. И Вульфвуду приходится разгребать это дерьмо своими руками и своей пушкой. Их всех знатно потрепало, словом. Поэтому, наверное, ничего удивительного, что Вэш с улыбкой говорит: «Нам пора расходиться своими дорогами». Это не должно было так оглушить, но Вульфвуд стоит, как полный дурак, с открытым ртом, с сигаретой, прилипшей к нижней губе, и ничего не может произнести. Мэрил что-то лепечет, но Вульфвуд слышит только уверенный голос Вэша: «Я купил нам билеты на корабль, последнее совместное путешествие». Мэрил продолжает возмущаться, но Вэш, смеясь, стоит на своём: «Первый класс, между прочим, не хухры-мухры». Вульфвуд не хочет знать, откуда у Вэша деньги на такое удовольствие. Их судно вполне себе ковчег, но такой твари, как Вульфвуд, пары не положено. Вульфвуд давно (да что там, никогда в жизни) не чувствовал себя так хорошо. По крайней мере, физически. Спина не ноет от постоянной ноши и сна в неудобной позе. Он проводит ночи на матрасе, каждый день принимает душ и ест вдоволь. Постепенно приходит в себя кожа, измождённая палящим солнцем, зарастают трещины на вечно сухих губах. Даже фантомное ощущение песка на зубах, в обуви и в трусах пропадает. Он должен быть счастлив, но чувствует только тревогу и постоянную горечь на корне языка. Иногда он не может уснуть и прислушивается к звуками из соседней каюты, где живёт Вэш, но чаще всего ничего не может различить. Он не знает, что пытается услышать — стоны, чужие голоса, своё имя? Насколько Вэш шумный в компании других людей, настолько он тих наедине с собой. Вульфвуд задается вопросом, смог бы Вэш так же расслабленно молчать рядом с ним, будь у них чуть больше времени? Мэрил тоже мучается. Её жизнь изменилась навсегда, она не знает, как дальше жить по-прежнему. После всего. Но ей хотя бы есть куда возвращаться. У Вульфвуда нет и этого. Не то чтобы у него было желание это что-то иметь. В один из вечеров Вульфвуд смотрит, как Мэрил танцует с Вэшем, и с отвращением к себе думает, что Мэрил смогла бы Вэша отпустить. Она другая — не поражённая так глубоко эгоизмом и жадностью. Она хорошая девочка, Вэш заслуживает кого-то вроде неё. Отрицать это было бы глупо и совсем уж жалко. И это ранит сильнее всего, потому что правда. Вульфвуд никогда не сможет сделать ничего такого, чтобы заслужить хотя бы доброе слово от Вэша, не то что его взаимность. Они оба — немного неловкие, смешные, ставшие такими родными. Мэрил путается в ногах, Вэш машет Вульфвуду рукой через весь зал, и Вульфвуд салютует ему в ответ стаканом, надеясь как можно быстрее утопить в алкоголе способность думать и чувствовать. Роберто рядом с ним горько усмехается. Вульфвуд не находит в себе сил этот смешок прокомментировать. Смелый он только под дулом пушки, в том, что касается чувств, он — последний трус. Вульфвуд хочет поговорить с Мэрил, расспросить её о том, как она справляется, но не может побороть себя. За откровенность нужно дать что-то взамен, а всё, что у него есть, слишком больное, слишком кровоточащее, слишком уродливое. Он пьёт почти каждый день, но ни разу так и не напивается до такого состояния, чтобы окончательно осмелеть, чтобы пойти в каюту Вэшу и сказать всё, что жжёт горло. «Неужели я просто так его отпущу», — бьётся в голове, пока алкогольный туман не выкуривает мысли. И Вульфвуд решает: разговоры — это всё брехня. Он не отпустит, прицепится как колючка и откажется уходить. Он умеет быть навязчивым. После этого решения становится легче дышать. Вульфвуд не может спать от странного возбуждения — курит и смотрит в потолок. Каратель мирно стоит у входной двери. За переборкой Вэш забавно чихает. Вульфвуд улыбается с сигаретой, зажатой в зубах. На кончиках пальцев пульсирует адреналин. Сейчас бы пробежаться с пушкой на спине и рукой Вэша в своей руке. Как в старые добрые. У Вульфвуда полно зависимостей (сигареты, алкоголь, адреналин, выбирай любую), поэтому неудивительно, что он нашёл себе ещё одну, самую сладкую. Все зависимости убивают, но Вэш — единственная, от которой сдохнуть не жалко. Вэш приходит сам в ночь перед прощанием. — Я пришёл поблагодарить тебя. За всё. И Вульфвуд понимает, что не выпустит его из этой комнатки до тех пора, пока не заставит кончить хотя бы два раза. Возможно, немного самонадеянно с его стороны. Возможно, но он столько ночей провёл на этой самой кровати, куда сейчас Вэш осторожно присел, мечтая о том, что они будут делать здесь вдвоём. — Благодари, Лохматый. Принимаю благодарность во всех формах: деньги, выпивка, курево… «Секс» он проглатывает. Вульфвуд закрывает дверь на замок. И этот звук слишком уж напоминает щелчок взведенного курка. — К тебе может кто-то зайти? — удивляется Вэш. — Это чтобы ты не сбежал. Не думаю, конечно, что запертая дверь удержит тайфун, но попробовать стоит. — И не страшно? — подначивает Вэш с тёплой улыбкой. — Быть запертым в одной каюте с тайфуном? — Неа, — тянет Вульфвуд, прислоняясь спиной к двери. — Я парень смелый, как ты мог заметить. Они молчат. И Вульфвуд специально стоит рядом с Карателем, как будто просит у верной, ни разу не подводившей пушки помощи. Но сейчас он может кресту разве что помолиться, да и то… В бога он давно не верит. — Вульфвуд… — говорит Вэш. И по его тону сразу понятно, что он собирается сказать какую-то невероятную глупость. — После всего, что ты пережил, ты заслуживаешь нормальной жизни. Со мной у тебя её никогда не будет. Это предположение кажется Вульфвуду смехотворным. Променять улыбку Вэша на какую-то сомнительную «нормальную жизнь»? Да он даже приблизительно не представляет, что это за жизнь такая. И не хочет представлять. Словно ему предлагают променять ослепительное счастье в солнечном зените на спокойное бытие в кромешной тьме. — Тебе сказать, почему это бред, или твоя тупая башка сама дойдёт? — Я знаю всё, что ты хочешь сказать, — грустно произносит Вэш, не отводя взгляда. Как он может так пристально смотреть в глаза, говоря всё это? Сам Вульфвуд страшно жалеет, что на нём нет очков. — Вот именно. И я о том же. Ты всё знаешь. — Вульфвуд… — Ты настолько меня презираешь, что не дашь самому сделать выбор? — Я бы никогда не смог презирать тебя. — Конечно, ты же чёртов святой! Ты никого не можешь презирать. Вэш смотрит так, что злиться на него совершенно невозможно, но Вульфвуд хочет злиться, потому что он-то не умеет читать мысли, он всё это время думал, что просто-напросто не нужен. Но потом Вэш снова открывает свой болтливый рот, и Вульфвуду кажется, что его окатили кипятком. — Меня пугает мысль о том, что тебе будет больно. Мне очень страшно знать, что из-за меня ты однажды можешь умереть. Сердце Вульфвуда вдруг стискивает нежность настолько болезненная, что заставляет на мгновение усомниться, не сердечный ли это приступ. — Я ничерта в этом не смыслю, но как по мне, Лохматый, это и значит быть человеком: бояться, сомневаться, заботиться о ком-то. — Но я не человек. Вульфвуд хмыкает. — Слишком долго с нами обтираешься, подцепил эту гадость. — По-твоему, любовь — это гадость? — с искренним, почти детским и таким печальным выражением спрашивает Вэш. Вульфвуда всего перетряхивает от произнесённого вслух слова. Он им давится и не может вздохнуть. «Любовь»? Господи, он не позволял себе это произносить даже в своих мыслях. Но что тут отпираться? Его же видно насквозь любому, кто задержит взгляд дольше, чем на секунду. — Нет, чёрт возьми, величайшей счастье и неземное блаженство! И вдруг он осознаёт, что сказанное с сарказмом является истинной правдой. Возможно, самым правдивым, что срывалось с его языка за всю жизнь. До Вэша в его унылом и одновременно опасном существовании не было ровным счётом ничего, что заслуживало бы того, чтобы, собственно, жить. Вэш же впервые за время разговора опускает взгляд. — Прости. Это полная катастрофа. Человечество в целом не заслуживает Вэша, но Вульфвуд не заслуживает его как-то совершенно по-особенному. Вэш отдаёт и отдаёт, а люди только забирают, не чувствуя меры. И в этом Вульфвуд, сколько бы над ним ни издевались в лаборатории, абсолютный человек. — Да за что ты извиняешься? — с раздражением спрашивает он. Вся эта ситуация не уменьшает его чувство вины, которое и так с трудом помещается в комнату. — Я бы хотел, чтобы ты был счастлив. — Я счастлив, просто я — мудак, который не умеет подбирать слова. И я буду ещё счастливее, если ты позволишь мне себя поцеловать. Вэш наконец снова улыбается, чуть откидываясь на кровати и раскрывая руки. Он снимает очки и кладёт их рядом. — Дерзай. Вульфвуд смотрит на него и боится снова ляпнуть что-то не то, поэтому молчит. Он столько раз представлял Вэша на этом месте, но ни одна фантазия не может сравниться с реальностью. Ни в одной из фантазий Вэш не был настолько красивым, его ясные голубые глаза не блестели так многообещающе, его губы не раскрывались так приглашающе бесстыдно. Вульфвуд отлипает от двери, подходит ближе и кладёт руку на торчащие светлые волосы. Вэш закрывает глаза и подаётся на встречу касанию, как маленький котёнок. Это совсем не похоже на поцелуй в переулке. Вульфвуд не скован страхом отказа, а Вэш отвечает с таким рвением, как будто ждал этого момента не меньше. В это сложно поверить, но Вульфвуд позагоняется чуть попозже, когда Вэш кончит в его руках. Дважды. Как минимум. Их губы встречаются мягко, но сразу же сминают друг друга в едином горячечном порыве. Вэш первым проталкивает свой язык Вульфвуду в рот и кружит-кружит вокруг его языка, доводя Вульфвуда до глухого стона. Целовать Вэша — приобщаться к священному таинству, но в то же время это ощущение дома и уюта, потому что сам Вэш не только сильный, жертвенный, неземной, но ещё и смешной, тёплый, родной. И жар — невозможный, сводящий с ума жар. Вульфвуд быстро скидывает обувь и полностью залезает на кровать. Забирается руками под плащ, под водолазку. Наконец-то чувствует под пальцами все шрамы и металлические пластины. Вэш на секунду напрягается, но Вульфвуд тихо выдыхает ему в губы: «тише-тише, ты — самое красивое, что я видел в своей жизни». И Вэш впивается ему в рот с таким остервенением, словно ждал этих слов всю свою долгую жизнь. Как кто-то столь волшебный, может быть настолько недолюбленным? Вульфвуд не понимает, не хочет понимать. Вульфвуд целует уголок рта, линию челюсти, опускается к кадыку. Металл сжимает ему предплечье почти до боли, но это даже приятно — ещё одно доказательство, что Вэш тоже не может сдержать себя, тоже не может соображать от жара, затопившего разум. Вэш выгибается под поцелуями, подставляя шею. Одной рукой он пытается высвободиться из плаща, второй — крепко прижимается горячим телом. Вульфвуд чувствует его возбуждение, и от этого сносит крышу окончательно. Сам он боится кончить ещё до того, как снимет штаны. Пытаясь отвлечься, чтобы не опозориться раньше времени, Вульфвуд сосредотачивается на звуках корабля. За переборкой, в каюте Вэша, слышится подозрительная возня. Вульфвуд поднимает голову с неохотой отрываясь от недоцелованной шеи. Прислушиваясь, Вэш зажимает ему рот бионической рукой и стискивает талию ногами, скрещивая лодыжки у Вульфвуда на пояснице. — Вэш Ураган!!! — громом гремит из соседней комнаты. Вульфвуд в измождении ударяется головой в ключицу Вэша. Невероятно! Именно сейчас! Они путешествовали на этом корабле почти чёртов месяц! — Я запомню, на чём мы остановились, — со смешком шепчет Вэш, толкая Вульфвуда с кровати и резко поднимаясь следом. Это будет не первый раз, когда Вульфвуду придётся драться со стояком, но впервые ему так обидно по этому поводу. Он вроде бы собирался умирать за Вэша, а не вот это вот всё. И с двумя оргазмами он всё-таки погорячился, но ничего, запишет себе этот должок, а потом отдаст в тройном размере. Зато ему повезло получить ещё одно совместное приключение. Вэш бросается в бег по коридору, озаряя весь корабль улыбкой и крича что-то про то, что всё это обычное недопонимание. Вульфвуд берёт его руку в свою и бежит следом. И он действительно счастлив, так неприлично счастлив, что любая цена за это счастье кажется справедливой. Он заплатит потом. С процентами.