О личном моменте

      Адам лежит на кровати и бессмысленно смотрит в потолок. Потолок ровный, белый. Новый, но так хорошо знакомый. Его дом. Адам протяжно вздыхает. Заново перебирает в голове события последнего времени, увенчавшиеся победой Джека над Богом. Твердит себе, что счастливому финалу надо радоваться. Но делать это почему-то не получается. Адам переводит взгляд на прикроватную тумбочку. Берет телефон и вертит его в руках. Набрать Сэма или Дина — это просто. Хотя Адам и не имеет ни малейшего понятия, что сказать. Но, наверное, можно позвонить просто так. На правах свободного брата. Адам отбрасывает телефон на кровать. Глупо, глупо, глупо. Искать компании у тех, с кем они за всю жизнь и дня вместе не провели, — глупо. Заставлять себя отвлекаться на что угодно — глупо.       Кулаки сжимаются невольно. В голову упрямо лезет Михаил. Разговоры. Моменты. Шутки. Адам вновь пялится в потолок. Говорит себе, что именно Михаил вернул ему дом. Вернул к жизни его мать, которая удивительно быстро освоилась и как и в старые времена начала пропадать в больнице. Хотя, может, это просто ее способ справиться со всем, что им довелось пережить. Адам убеждает себя, что он должен быть благодарен. Что уже получил от Михаила больше, чем, наверное, заслужил. Жмурится и бессильно бьет по матрасу сжатыми кулаками. Потому что правда в одном: ему нужен сам Михаил. До боли. Потому что он готов променять все, что тот ему дал, на него самого. Это неправильно. Это неблагодарно. И глупо, глупо, глупо. Но это же единственное, что по-настоящему важно.       Вдох глубокий настолько, что грудная клетка ощутимо раздувается. Адам прикусывает губу. Ощущает легкую боль. Следом — мимолетную досаду. От размышлений это ничуть не отрезвляет. По-человечески Адам категорически не понимает, как Михаил смог так легко оставить в прошлом все, что они успели пережить вместе, и просто вернуться на Небеса как ни в чем не бывало. Попытки посмотреть на ситуацию с учетом того, что Михаил ангел, приводят к неутешительному выводу, что иначе и быть не могло. Вялая злость зарождается, но опадает как слабый, нежизнеспособный росток. Внутри вдруг становится пусто. Адам пытается подумать о будущем. И не видит его. Возвращение в колледж или поиск нового занятия, девушки, друзья, развлечения, какая-нибудь работа, — ничто из этого не вызывает интереса.       Новый вздох дается тяжело. Адам думает, что стоило бы встать и как-то встряхнуться, но только переворачивается и зарывается лицом в подушку. Признает, что в его тоске по Михаилу, которая больше не проходит ни на миг и не отпускает даже во сне, нет ничего нормального. Но она единственное живое из чувств, что вообще осталось. Рука бессильно мутузит подушку. Легче предсказуемо не становится. На миг чудится, что по комнате проносится порыв ветра. Адам пытается вспомнить, закрывал ли он окно. Сдается, понимая, что на такие мелочи наплевать. Переворачивается на спину. Лениво думает, что лицо успело помяться. Но красоваться все равно не перед кем. Мать заступила на суточное дежурство всего пару часов назад. Апатия топит в себе. Адам вяло хочет ее встряхнуть. Заставляет себя сесть.       — Какого?.. — остаток вопроса застревает в горле. Губы продолжают беззвучно шевелиться. Адам резко вскакивает на ноги и во все глаза смотрит на парня, который стоит в центре его комнаты, как будто так и надо. Отстраненно отмечает поразительное сходство с отцом в молодые годы. Вертит мысль, что Дину, которого боготворит, и Сэму Джек вполне мог сделать такой подарок. Отбрасывает ее, когда все внутри кричит о том, кто перед ним на самом деле. Понимает, что в комнату надо было как-то попасть. И неверяще выдыхает: — Михаил?       — Мне, верно, стоило постучать? — интонация вроде бы вопросительная, но по-настоящему вопроса в голосе Михаила нет. Что там есть Адам не понимает, но это пугающе все равно. Радость вспыхивает мгновенно. Распирает изнутри. Недюжинное усилие над собой позволяет не накинуться на Михаила с объятиями. — Адам, я хотел… Мы можем поговорить?       — Конечно, — Адам выпаливает ответ чуть раньше, чем на этот раз ярко выраженный вопрос закончен. Краснеет, понимая, как глупо выглядит. Резко вспоминает, что волосы у него явно растрепаны, а лицо помятое. Ощущает стыд. Цепляется за понимание, что смущаться таким мелочам после того, как Михаил годы провел в его теле, это попросту глупо. Неловко улыбается. — Я… Да, без проблем. Что-то случилось? — исправленная формулировка ответа звучит чуть более сдержанно, но даже так с лихвой выдает нетерпение и горячее желание любого контакта.       — Нет, — Михаил едва заметно качает головой. Хмурится. Склоняет голову к плечу. — Не думаю, что это подходящее обозначение. Речь идет… — Михаил останавливается. Явно ищет подходящие слова. Адам облизывает губы и все-таки приглаживает волосы. Растерянно думает, что многие человеческие выражения чужды Михаилу до сих пор. — О личном моменте.       — О личном моменте? — в мозгу происходит короткое замыкание. Кажется, что-то просто перегорает. Адам нервно сглатывает. Говорит себе, что под личным можно подразумевать разное. Что Михаила необходимо выслушать, прежде чем надеяться на что-либо. Что поводов для надежды нет и быть не может. И это глупо, глупо, глупо. Глупо даже допускать. — В смысле да, Михаил. О чем угодно. Мы можем поговорить о чем угодно. Я это имел в виду, — сумбурно выдает Адам на одном дыхании.       — Я хотел сказать, что ты мне очень дорог, — с ангельской прямотой выдает Михаил ответ без заминки и паузы. Сохраняет абсолютно невозмутимый вид. Адам моргает. Сглатывает сильнее прежнего. Смотрит на Михаила во все глаза. В голову упрямо лезут мысли, что дорог может быть и друг, и любой человек, который сделал тебе что-то хорошее. Например, побыл твоим сосудом много лет. Но надежда мысли игнорирует и прорастает в груди. — Когда ты исчез, как и все остальные люди, я осознал, что никогда не хотел бы потерять тебя. Я хотел бы иного, — Михаил перемещается перелетом и вдруг касается его губ своими губами на короткий миг.       — Офигеть, — фраза вырывается произвольно. Адам почти бьет себя по губам, но все-таки сдерживается. Пытается понять, не уснул ли он случайно. Щиплет тыльную сторону ладони. От места щипка сигналом расходится легкая боль. Мысли смешиваются в кашу. — Черт. Я… Знаешь, это неожи…       — Прости, — Михаил не позволяет закончить. Отступает на шаг. По его лицу невозможно понять ничего. Адам дергается к нему. Замирает. Пытается поверить, что целомудренный, мимолетный поцелуй был в том самом смысле. — Верно, мне стоило спросить разрешения. Я осознаю, что едва ли интересен тебе в качестве партнера. Ты, очевидно, предпочитаешь девушек. Но я решил…       — Хватит, — откуда берется смелость Адам не знает. Но оговорка про партнера ставит все на свои места в голове. Обесценивает любые сомнения. Лишает их силы. Питает надежду. Адам шагает вперед. Ближе к Михаилу. Удерживает его взгляд. Чуть усмехается, когда в голове проносится левая мысль, что менее неловко все быть не могло, учитывая, что инициатива исходила от Михаила. — Это все ерунда, слышишь? Я с ума без тебя сходил, — признание дается легко.       Поцеловать кого-то, имея только опыт с изрядно нетрезвой девушкой на выпускном балу, страшно. Не просто кого-то, а Михаила, страшно вдвойне. Но Адам целует. Потому что намного страшнее упустить шанс, который все еще кажется навеянной кем-то иллюзией. Ощущает себя неуклюжим неудачником, когда они сталкиваются зубами. Забывает об этом, едва Михаил перехватывает инициативу. Нервы будто бы буквально плавятся. Тело пробивает дрожь. Михаил целует так, как делает абсолютно все: уверенно, властно. Адам пытается понять, когда Михаил успел этому научиться, но теряет намерение, когда настойчивые руки оглаживают его спину. Разряды тока касаются кожи даже через тонкую ткань домашней футболки. Член без спроса становится по стойке смирно. Джинсы неприятно давят.       — Адам, — Михаил отстраняется первым. Аккуратно берет его за подбородок. Адам послушно смотрит Михаилу в глаза, но не видит ничего. Сознание затуманено и напрочь отказывается сотрудничать со зрительной функцией. — Думаю, нам не стоит заходить далеко. Для тебя все это ново. И, верно, стоит обсудить наши отношения более подробно. Для людей ведь это важно?       — А? А, да, — Адам интенсивно трясет головой, часто дышит и наконец-то видит лицо Михаила четко. Отмечает, что последний вопрос скорее утверждение. Ловит отвлеченную мысль, что у Михаила всегда так. Машинально кивает в знак согласия. — Да. Да, ты прав.       — В чем именно? — в голосе Михаила проступает нотка неуверенности, которая делает вопрос полноценным вопросом.       Адам беспомощно жмет плечами. Понимает, что абсолютно упустил нить разговора. Смотрит на губы Михаила. Ловит его странный взгляд на себе. Неровно вздыхает. Им надо о чём-то поговорить. Михаил прав. Эти две аксиомы кружат в мозгу, но ничего не проясняют и не делают ситуацию проще. Адам ловит себя на желании закричать. Потому что позволить коснуться мечты и отнять ее снова, — это нечестно. Но он молчит. Потому что иначе Михаил может разочароваться и уйти. Исчезнуть, словно он и вправду сон или иллюзия. Адам поднимает взгляд и смотрит Михаилу в глаза. Взрыв происходит мгновенно. И они оказываются ровно в его эпицентре. Кто тянется к другому первым, Адам не запоминает. Губы жадно находят друг друга.       — Да в чем угодно прав, Михаил, — слова невнятные и звучат между жаркими хаотичными поцелуями. — К черту, что там важно у людей.       — Ты человек, — напоминает Михаил и уверенно тянет его футболку вверх, продолжая отрывисто целовать.       — Да пофиг, — выдыхает Адам. Ощущает собственное дыхание горячим. Поднимает руки. Футболка летит на пол. — Я скучал. Я так сильно по тебе скучал.       — Я тоже, Адам, — губы Михаила оставляют раскаленные метки на щеке, челюсти, шее. Быстро перебираются на плечи. Обжигают. Из горла вырывается стон. Туман в сознании густеет. — Каждый миг после того, как оставил тебя в этом доме.       — Только я… — Адам жадно хватает воздух, когда ощущает как зубы Михаила чувствительно сжимают кожу на груди, неподалеку от ключицы, а руки — уверенно расстегивают его джинсы. — Наверное, не особо… ну это, знаю, что делать, — признание жжется, но промолчать невозможно. Страх, что он разочарует Михаила или оттолкнет каким-то неправильным действием, сильнее, чем стыд. — Я только читал и…       — Расслабься, — низким, грудным голосом просит Михаил. Адам невольно краснеет, когда смутно осознает, что его джинсы съезжают к щиколоткам. Но освобождает из них ноги и вновь напоминает себе, что они с Михаилом делили одно тело. Его собственное тело. И стесняться сейчас — это глупо, глупо, глупо. Но все совсем иначе, и помогает это слабо. Михаил толкает его к кровати. Ловко укладывает на нее. Гладит по груди. — Не думай, Адам. Позволь себе чувствовать.       — Ты знал, — озарение вспыхивает, когда его затягивает круговорот настойчивых ласк. — Что я тебе не откажу, — бормочет Адам, спохватившись. Пояснения кажутся нужными. Наверное. Михаил распаляет его тело каждым прикосновением. Заставляет задуматься, что для него это не впервые. Ревность разгорается немедля. Быстро гаснет. Руки Михаила везде. И это так одуряюще хорошо, что остальное не имеет значения. — Знал, — бессмысленно повторяет Адам и вскрикивает, когда Михаил сжимает губами его сосок, от чего внизу живота простреливает молния.       — Я надеялся, — возражает Михаил так невозмутимо, словно они просто болтают в том кафе, где сидели сразу после выхода из клетки, а не лежат почти голые на одной кровати с очевидной целью. — Я так желал вновь стать… ближе. К тебе. С тобой. Доверься мне, малыш.       Адам хочет сказать, что всегда, но дыхание выбивает, когда ладонь Михаила накрывает и сжимает его изнывающий член сквозь трусы. Перед глазами все мутится. Стыдно настолько же, насколько хорошо. Ощущения невыносимые, но их отчаянно хочется больше, больше, больше. Хочется сгореть. Хочется взлететь. Адам теряется в долгих поцелуях. В почти агрессивных ласках. В отдельных прикосновениях ладони Михаила к члену, которые повторяются, но не затягиваются. Ловит прерывистое дыхание Михаила. Ощущает восторг от того, что тот дышит рядом с ним и для него. Потому что никакой иной необходимости в этом нет. Млеет от того, как восхитительно синхронно звучат их неровные вздохи. Стонет прямо в очередной поцелуй, когда Михаил, похоже, просто испаряет свою одежду.       Кожа к коже. Жар и пепел. Каждый миг с Михаилом — это смерть от покорения новой вершины наслаждения и немедленное возрождение. Потому что цикл безупречен. Страх, неловкость, робость, стыд, — все стирается по мере того, как Михаил дарит все новые и новые ласки. Адаму кажется, что на его теле не осталось ни дюйма кожи, которого бы не коснулись губы или руки Михаила. Он в эпицентре пожара, порожденного взрывом. И готов отбиваться от любого пожарника, который попытается его спасти. Воображение буксует. Но тело отлично знает чего хочет и использует инстинкты, чтобы это получить. Адам выгибается в спине. Вжимается своим торсом в торс Михаила. Подкидывает бедра.       — Боже, ну, пожалуйста, — собственный голос напоминает скулеж. Но уже не стыдно. — Михаил, да сделай же… Что-нибудь.       — Не торопись, малыш, — хриплый шепот оседает ровно в ушной раковине. По коже несется новая волна мурашек. Адам не пытается сосчитать, какая она по счету. Кусает Михаила за плечо. Вздрагивает от собственной смелости. Тот шумно выдыхает. Но добавляет ровным тоном: — Я не хочу навредить.       — Да какое навредить? Я сейчас реально с ума сойду, — жалобно бормочет Адам. Почти набирается смелости сказать вслух, что хочет Михаила. Но замирает, когда тот становится на колени. Взгляд приклеивается к действительно большому возбужденному члену. Адам сглатывает до боли. Вспоминает как сам подростком хотел понять, достаточно ли его одарила природа, и искал информацию как в учебниках по биологии, так и на порносайтах. Как пришел к выводу, что у него отличный член по всем параметрам, избавил себя от потенциальных комплексов и успокоился. Признает, что сосуд, который выбрал Михаил, природа одарила даже слишком щедро. На секунду поддается страху. Бессмысленно выдыхает: — О.       Михаил не отвечает, но слабо усмехается. Берет подушку. Смотрит ласково. Словно хочет успокоить одним взглядом. Адам облизывает губы и куда больше реагирует на бездонную страсть, которую получается разглядеть в самой глубине глаз Михаила. Послушно поднимает бедра, когда тот пытается подложить под них подушку. Вздрагивает, когда ладони медленно и почти бережно оглаживают ягодицы. Возбуждение спадать не спешит, хотя имеет для этого немало причин. Адам прикрывает глаза. Чувствует, как загораются щеки, когда пальцы Михаила проникают между ягодиц. Гладят осторожно, явно давая привыкнуть. Но это все равно смущает. Требовательный поцелуй заставляет потерять ощущение. Адам вздрагивает, когда Михаил чувственно прикусывает его кадык.       Реальность начинает напоминать странную шахматную партию, которую ведет один игрок. Адам ощущает, как в него проникает скользкий палец. Чуть морщится. Думает, что это не особо приятно. И стыдно. Забывает мысли уже через миг, когда Михаил всасывает губами кожу на плече. Вспоминает о них, когда пальцев уже два. И они гладят, мнут, тянут. Обостряют ощущения, которые все еще сложно назвать приятными. Снова забывает, когда Михаил сминает его губы своими губами, поочередно прикусывает их и оглаживает языком. Вновь вспоминает, когда тело будто бы пронзает миллион игл удовольствия. Соображает, что пальцев, кажется, уже три. А то и вовсе четыре. И они настойчиво массируют его простату. От них жарко. Но жар странный, с оттенком холодка. Дрожь бьет от пяток до макушки.       Адам пытается понять, как он вообще до сих пор не кончил. Ловит мысль, что держаться у самой грани заставляет предвкушение. Несдержанно стонет, когда пальцы Михаила кружат внутри и действуют с большим нажимом, чем до этого. Смутно вспоминает, что разномастных стонов он уже выдал достаточно, чтобы собрать коллекцию. Слабо морщится, когда пальцы, исчезнув на миг, проникают глубже и оставляют внутри него слишком много гелеобразной жидкости. В голову лезет мысль, что это смазка. И только покраснеть уже не получается. Он открылся и доверился Михаилу абсолютно. Но мысль, что можно было бы как-то по-другому, отвращает. Глубокий поцелуй лишает остатков сил. В теле бесится адреналин и, очевидно, чертова куча других гормонов. Оно горит.       — Тшш, — неожиданно произносит ему в губы Михаил. Адам моргает. Пытается сообразить, настолько ли громко он стонал. Или, может, кричал. Реальность слишком смазана, чтобы вспомнить это наверняка. Уверенный, но мягкий толчок в него заставляет замереть. Адам широко распахивает глаза, мгновенно понимая, что происходит. Запрещает себе зажиматься. В груди клокочет дикая смесь эмоций. Стыд и возбуждение сплетаются так плотно, что уже не отделить. Адам думает, что должен смотреть Михаилу в глаза. Но почему-то опускает взгляд туда, где их тела соединяются прямо сейчас. Щеки опаляет адским пламенем. Адам видит и чувствует, как медленно член Михаила проникает в него, и срывается в бурный оргазм. Изливается себе на живот. Содрогается всем телом. Отвлеченно думает, что так ярко и мощно он не кончал ни разу в жизни. Признает, что нельзя сравнивать мастурбацию и полноценный секс. И летит, летит, летит. Сгорает и возрождается. Снова и снова. — Адам. Малыш, — невнятный шепот помогает сознанию частично выпутаться из силков вязкого тумана блаженства.       Взгляд Михаила обжигает. Адам медленно понимает, что тот подстроился под оргазменное сокращение его мышц идеально. Входит чуть глубже каждый раз, когда они расслабляются. Замирает на сжатии. И сейчас находится в нем больше, чем наполовину. Возбуждение взвинчивает градус, не успев его толком опустить. Адам стонет. Отмечает, что сжиматься не в пустую, а обхватывая что-то мощное и живое намного приятнее. Почти смеется, когда в голову лезет мысль, что раньше он знал только реакции члена, но не мышц. Стонет, когда Михаил входит глубже. Ощущения двоякие. Михаила хочется вытолкнуть и насладиться истомой, которая наполняет тело. Михаила хочется впустить глубже и еще глубже и взлететь с ним к новым вершинам. Вместе. Адам без колебаний выбирает второе.       С усилием приподнимает бедра. Тело расслаблено и напряжено одновременно и слушается из рук вон плохо. Явный протест Михаила превращается в стон, когда из-за маневра он оказывается внутри полностью. Адам давится вздохом. От ощущения заполненности внутри все дрожит. Желание разгорается с новой силой. Низ живота скручивает судорогой удовольствия, которая посылает спазмы в пах. Михаил склоняется к нему. Жадно целует. И начинает двигаться. Поначалу явно осторожничает. И Адам все-таки благодарен. Ощущения больше нисколько не неприятные, но непривычные. Растяжение балансирует на самой грани. И только абсолютное доверие держит и не позволяет допустить, что Михаил причинит вред. Член скользит в нем все легче и быстрее с каждым мигом.       Движения жестко стимулируют простату. Возбуждение нарастает. Адам всхлипывает, когда его вновь полностью эрегированный член касается живота и скользит по еще вязкой сперме. Ловит момент, когда Михаил значительно теряет власть над контролем. Выгибается навстречу толчкам, которые становятся более мощными и неровными. Пульс разгоняется так сильно, что стучит во всем теле без перерыва. В глазах Михаила загорается слабый свет. Воздух разрывает сильный взмах крыльев. Они привычно видимы тенью, но даже это за гранью. Адам стонет. В голове перегорает очередной предохранитель. В новую реальность, в которой он не просто занимается сексом, но делает это с Михаилом, наконец-то верится. И это взрывает все нервы в теле. Перед глазами вспыхивает свет и утягивает в себя.       — Михаил, — это стон и крик, клятва и свобода, зов и восхваление. Адам ощущает член невероятно глубоко, сжимает и сжимает его мышцами и счастливо смеется, когда Михаил содрогается всем телом и падает на него. Стонет что-то неразборчивое. Кажется, его имя. И до боли крепко обнимает. Они оба без сил совершенно. И это самая приятная усталость, какую Адам только может вспомнить в своей жизни. Едва слышно бормочет: — Офигеть. Надо было заняться этим раньше. В клетке. Или после нее.       — Может, еще и в церкви? — Михаил поднимает голову. Смотрит лукаво, слегка насмешливо. И так тепло, что Адам тянется к нему всем существом. Потому что поцелуй точно нужнее нового вдоха. Губы собирают улыбку Михаила. Чувствуют себя в своем праве. Теперь однозначно. Михаил скользит пальцами по его лицу, очерчивает скулы и линии бровей. Адам жмурится. Ласка приятна. — Малыш.       — Может и в церкви, — Адам улыбается. Вспоминает, как какое-то время они скрывались там с Михаилом вместе. Тогда еще в одном теле. Отказывается вспоминать пустоту, которая захватила его позже. Концентрируется не на миге возвращения, а на настоящем. Открывает глаза. — Да хоть на твоих Небесах, Михаил. Я хочу быть с тобой. Не уходи. Или возьми меня с собой. Мне здесь… Без тебя мне нафиг ничего не надо.       — Вообще-то я приобрел дом. Дальше по улице, через пару домов от этого. И планировал завести щенка, — невозмутимо сообщает Михаил. Явно неохотно аккуратно выскальзывает из него и ложится на бок рядом. Вроде бы не делает ничего, но их тела и постель мгновенно оказываются чистыми. Адам моргает. Открывает рот. Не находит слов. Верит в то, что услышал, и не верит. — Я понимаю, что твоя мама может не одобрить наши отношения. Но ты можешь для начала представить меня своим другом. Это ведь нормально для людей?       — Отношения?.. — в мозгу коротит сильнее, чем раньше. Адам старается не думать, что скоро сгорать там будет нечему. — Ты собрался… Завести щенка? И живешь теперь через два дома от меня? Реально? Но… А как же Небеса? Тебе разве не надо… Ну я не знаю, следить за всем? Что-то решать с ангелами? Их же почти не осталось.       — С Небесами отлично справляются Кастиэль и Джек. Мой брат совершил немало ошибок, но Джек — лучшее, что он мог оставить после себя, — размеренно объясняет Михаил. Обнимает и гладит его по груди. — У них много идей о том, как реорганизовать Рай. Многие из них показались мне весьма интересными.       — То есть ты реально останешься? — все еще неверяще уточняет Адам. Ощущает себя во сне. Отчаянно не хочет просыпаться никогда-никогда. Продолжает дрожащим голосом: — Ты останешься со мной? Здесь? Правда? Но тебе же, наверное, будет скучно. Или…       — С тобой — никогда, малыш, — уверенно прерывает Михаил. Шутливо целует его в кончик носа. Настойчиво — в губы. Улыбается после. — На Земле неисчислимо много того, что представляет для меня интерес. Я буду рад, если ты поможешь мне изучить твой мир лучше, чем я знаю его сейчас.       — Конечно да, — Адам выпаливает согласие быстро. Все еще опасается, что Михаил передумает. Но уже захлебывается от яркой радости, которая переполняет и рвется на волю. Обнимает Михаила руками и ногами. Неловко из-за не особо удобной для этого позы. Но стыд сгорел, кажется, навсегда в пламени страсти и забрал с собой и смущение. — С тобой что угодно и где угодно, — добавляет Адам и расплывается в улыбке, когда Михаил прижимает его к себе крепче и вновь приникает к его губам.