Предназначенный хаосу

Багровый закат. Небо кричит ярким красками, всеми оттенками смерти, событиями минувших часов. Красный — кровь, война, агрессия, убийства, боль; он и разливается по всему небесному своду. Алый, над самой головой, превращается в тициан, постепенно спускаясь в винный, на горизонте окружая огненный шар кровавым. «Лежать в горе трупов под таким небом — одно удовольствие», — пронеслось в голове солдата. Густые черные тучи, точно огромные лапища тифона, торопятся закрыть собой солнце, защищая его и погружая весь здешний мир во мрак и ужас. Стоит гробовая тишина. Больше не слышны крики солдат, что так рвались искоренить противников, не щадя ни одного из них. Не слышно скрежета метала, ржанья коней, мольбы о пощаде, проклятий, как и не слышится усталых дыханий, облегчённых вздохов, радостных восклицаний. Нет ничего — только мёртвая тишь; и лишь лёгкий ветер треплет волосы и рваное тряпье месива. Всё это только из-за того что никто не победил и не проиграл — вся эта кровь разлита зря, первооснова и люд смешаны в одну кашу зря. Почти никого не осталось в живых. Изуродовано было всё. Природа никогда не сможет до конца восстановить то, что разрушено, убито, вырвано, растоптано. Она и не будет пытаться, просто отдаст это во власть солнцу, которое и решит: испепелить ему остаток живого и оставить лишь мёртвое поле или на трупах испепелённых сородичей дать начало новой жизни. Огненный круг тихо заходит за горизонт, лишая этот мир остатков солнечного света, добра, надежды. Он уступает место кровавой луне — хозяйке зла, смерти, отчаяния, которая, как никто другой, понимает суть происходящего, заливая своей кровью обесчещенное поле. Поле костей, крови, каши из множества человеческих тел, кои уже покинула жизнь, а если и нет, скоро покинет. Они тела, которые сияют в лужах, ямах, кустах, траве, под другими телами, оповещая о приходе мира. Мира? О нет, кончина одних мерзких тварей не означает заход всех их в нашей необъятной вселенной, она означает приход к власти других ещё более жестоких, ужасных, отвратительных дряней, возможно, означает конец их игры с жизнями низших существ, в любом случае, не знаменует ничего хорошего. Ночь. Холод. Тусклый свет, еле пробивающийся сквозь тяжёлые свинцовые тучи, являющий очертания деревьев, вернее того, что от них осталось. Густой красный туман, возможно, и не туман вовсе, а пар, поднимающийся от всё ещё остывающих тел, ведь их тут так много, что и за пару дней не остынут, а если и остынут, то появятся новые, ведь неизвестно, сколько живых тут ещё лежит. — Я знаю, что ты тут, мой малыш, — раздался голос свыше. — Ну, прошу, не заставляй меня ждать, ответь, — донеслось снова. Этот голос был спокойный, манящий, нежный, ласкающий слух, негромкий, будто над самым ухом, но это точно не так. — Малыш, мы же оба знаем, что ты не можешь умереть. Ты наш. Ты бессмертен. И мы оба знаем, что я найду тебя, где бы ты ни был, как бы ни скрывался, ведь мы связаны. Голос всё не унимался, продолжал, рассказывая уже до боли знакомую историю. Каждый раз одно и то же. — Малыш, я слышу твоё дыхание средь сотен здешних; если ты такой ревнивый и хочешь, чтобы я слышал лишь твоё, то я могу это исполнить. Один щелчок пальцами и они в миг перестанут дышать. — Нет! Прошу, не делай этого, — взмолился один из немногих выживших. Он отличался от всех, кто здесь лежит. Он мог стоять, говорить, и если бы не было всех этих трупов, что покрывали всё пространство, не оставляя ни единого свободного места, то даже ходить. На нём не было ран, да даже царапин, будто он и не дрался вовсе. Так бы можно было подумать, если бы весь он не был в крови: волосы, лицо, руки, разодранная одежда. — Прошу, оставь их. — А что мне за это будет? — молодой паренёк, что висел в воздухе, точно ангел, хищно улыбнулся. — Ты пойдёшь со мной? Наконец оставишь эту жизнь, которой ты приносишь только смерти, несчастье и ещё множество всего ужасного, и станешь моим супругом? — Нет, молю, оставь мою и жизни этих людей в покое. — Я уже говорил, не могу я так, пока моя судьба живёт на земле и я буду тут, — он сложил руки на груди и начал приближаться к солдату, стоящему среди горы мертвечины. — Стой, — солдат вытянул руку вперёд, — я не хочу туда, к тебе. Я люблю эту жизнь и хочу остаться тут. — Тогда и я остаюсь, будем продолжать нести хаос в этот мир. Мне нравится, как эти никчемные марионетки мрут, стоит мне лишь пальцем шевельнуть, — он провёл пальцем по воздуху и тут же несколько людей прекратили дышать. — Нет, я же просил! Не убивай их! — солдат упал на колени перед только что умершим человеком. — Ненавижу тебя, Хаос. — Упс, случайно получилось. Я же просил, чтобы ты называл меня Чимином, — Хаос обиженно скуксился. Он тихо подлетел к изнывающему над трупом солдату, аккуратно своими ледяными пальчиками приподнял его за подбородок, таким же холодным взглядом смотрел ему в глаза, произнося приторно-сладким голоском: — Юнги, пошли со мной. Помнишь, как умерло то невинное дитя? Та малышка умерла из-за тебя, — он лукаво шептал на самое ухо. — Помнишь, как она мучилась, просила о помощи? Юнги стал плакать — горячие слезы быстрыми струйками текли по его лицу, смывая с него грязь и кровь. — Ты такой красивый, когда плачешь, — Чимин приник к губам парня, запуская череду воспоминаний, которые, точно записанные на пленку, прокручивались в голове солдата.

***

Юми лежала на траве во дворе своего дома, когда к ней пришел Юнги. Он, как обычно, разносил почту и решил зайти поздороваться, и немного поболтать, очень уж нравилось ему это дело. Сев рядом, начал спрашивать, как дела у нее и её семьи, что интересного. Они болтали минут так тридцать, к тому моменту, как появился Чимин. Хаос — ревнивое создание и не терпит, когда между ним и каким-то человеком выбирают человека. Он слегка взмахнул пальцем и девочка начала задыхаться. Чимин положил руку на плечо Юнги, тем самым лишая его возможности двигаться и скрывая от всех, кроме мученицы. Её прикрытые глаза широко распахнулись, рот открылся. Она стала пытаться дышать, сделать хоть малейший вдох, но не выходило. Ни один из её рваных, частых, судорожных вдохов не приносил ни капли желанного кислорода. Лицо её сделалось красным, руки беспорядочно блуждали по шее, оставляя красные следы и царапины, всё тело содрогалось. Юнги мог поклясться, что слышит, как бьётся её маленькое сердечко, так лихорадочно. Юми повернулась к ним и посмотрела сначала на Чимина, что злорадно улыбался, глядя умирающему ребёнку в глаза. Он, точно дьявол, наслаждался ее багровым личиком, хаотично открывающимися губами, кровавыми следами на шейке, её беспомощным, полным мольбы взглядом. Поняв, что он ей не поможет, она быстро перевела взгляд своих расширенных зрачков на Мина. Смотрела прямо ему в глаза не отрываясь. Её мучения продолжались: горячие, соленые, скоротечные дорожки смешивались с кровью на шее, прижигая каждую рану на ней, ужасные хрипы вырывались из рвущегося горла ребёнка при каждой попытке добыть воздуха, багровый цвет начинал превращаться в синий. Тельце танцевало свой последний в жизни танец, сердце отбивало ритм для него, постепенно замедляясь и решая прекратить эти игры, отдавая победу чёрной фигуре, что уже ждала эту чистейшую душу в своём мрачном мире. Юми упала безжизненной куклой, маленькую хрупкую тушку покинул дух, что сейчас наблюдал все последствия этого танца со смертью на ладони хаоса. Глаза были пустые и стеклянные, но это не убило их красивой голубизны — только вот теперь она не небесная, а ледяная, губки были слегка открыты и имели фиолетовый оттенок. Шейка. Ох, эта тонкая бледная шея была вся украшена дорожками царапин и жизненного сока, и по ней расползались, точно змеи, вишнёвые кольца. — Смотри, — обращался миловидный убийца к блондину, — ровно девять, как кругов ада. Круто я это придумал, — скорее не спрашивал, а утверждал он. А Юн его и не слышит, у него только мысли, рой их и все одинаковые: «Она умерла. Умерла, хотя могла жить, стать счастливой, успешной, завести семью, но её лишили этой возможности. Лишил Чимин. Лишил Я. Я это сделал, всё из-за меня». Эти стеклянные глаза будут всегда напоминать ему об этом дне. О дне, когда он впервые увидел смерть. Впервые убил.

***

Хаос отпрянул от губ солдата. — Ну, что, малыш, вспомнил? Сколько ещё людей должно умереть, чтобы ты пошёл со мной? Слёзы скатывались по лицу солдата, пропитываясь в жёсткую ткань военной формы. Он стоял на коленях, поддерживаемый одним лишь пальцем истинного и смотрел ему прямо в глаза. Глаза напротив были пусты, в них не было ничего, так как Чимин не человек, у него нет души. — Ты знаешь? Всё время, что ты находишься рядом, всё время, что мы с тобой связаны… Всю свою жизнь я ненавижу тебя и всё твоё естество. Прошу, забери меня с собой.