твои красные красные глаза

сону сжимает в руках плюшевого медведя и утыкается носом в короткую шерсть на его затылке. от знакомого, почти родного сочетания запахов мыла, чего-то терпкого и металлического непрекращающаяся ноющая боль во рту захлестывает с новой силой. сону морщится, прижимая медведя к груди, пытаясь успокоить затрепыхавшееся сердце. вчера, когда он услышал, что у чонвона проблемы со сном, он отдал игрушку ему. — мне помогает, когда он рядом. может, и тебе станет легче. чонвон улыбнулся в ответ, и взгляд его черных глаз потеплел. «разве они не были карими совсем недавно?», подумал сону, внимательно присмотревшись. на болезненно бледном лице чонвона проступала усталость, под глазами залегли синяки. его покусанные губы были сухими и потеряли прежний розоватый оттенок. сону представил, как чонвон в очередной раз нервно закусывает нижнюю губу, и кровь, подобно маленьким росинкам, собирается каплями на ее поверхности. от этой мысли по спине пробежал неприятный холод, и сону сглотнул скопившуюся на языке слюну. «что они с нами сделали?» он протянул медведя чонвону. их пальцы соприкоснулись, и так же быстро, как электрический разряд проходит по воде, они отпрянули друг от друга в стороны. сону не мог не заметить, насколько теплой была рука чонвона по сравнению с его собственной. холодный свет пасмурного дня заливал столовую, но даже от него в глазах копилось раздражение. в последние дни все чувства будто обострились, и сону мутило от всего, что его окружало, будь то звон посуды, сопровождающий трапезу, или тихий шепот, преследовавший его в коридорах приюта. хотелось сбежать в свою крохотную комнату и скрыться от мира под толстым одеялом. ничего не слышать, не видеть и не чувствовать. раствориться хотя бы на час. но сону приходилось быть здесь. ребята сидели напротив друг друга, без особого аппетита ковыряя пресную еду. из-за постоянной боли, отдающей в десна, сону едва ли прикоснулся к тарелке. чем дольше он смотрел, тем более издевательской казалась улыбка лица, из овощей выложенного на рисе. красная капсула, которую нужно было принять за ужином, утопала в кармане его бридж. за столом царило молчание. пока хисын не заговорил о том, о чем все избегали говорить в больших комнатах при свете дня. — все из-за этих проклятых таблеток. — выпалил он, и пузырь недосказанности лопнул с оглушительным хлопком. чонсон шикнул, опасливо оглядываясь на смотрительницу, стоявшую у входа. — мы должны их принимать. — полушепотом прознес он. — таковы правила. лицо хисына искривилось, как будто он проглотил одну из тех зеленых капсул размером с большую горошину, и она застряла у него в горле. — сколько это должно продолжаться? плечи сидящего рядом ники дрогнули, и он опустил голову. джеюн приободряющие обнял его за плечи. чонсон глубоко вздохнул, откладывая вилку в сторону, сонхун с отсутствующим видом продолжал смотреть в окно. — я не могу спать нормально, аппетита почти нет, постоянно болит голова. — сказал хисын, отбрасывая скомканную в ладони салфетку. — разве таблетки не должны лечить? сону ловит на себе задумчивый взгляд чонвона напротив, и его глаза снова карие. сегодня по расписанию у них осмотр в той жуткой комнате со шкафами, набитыми стеклянными банками и пробирками непонятного содержания. раз в месяц в них тычут иголками и ощупывают каждый сантиметр тела на предмет «отклонений», как говорит медсестра. каких, никто не объясняет. это неприятно. сону не хочет идти. «сегодня в 8 в моей комнате», одними губами говорит он. «осмотр?», чонвон вопросительно приподнимает брови. сону качает головой, нет. он раньше не мог так чувствовать запахи на вещах, определять своих друзей по особым ноткам в окружавшем их шлейфе, предсказывать, что будет на завтрак, еще ногой не ступив в столовую. раньше его медведь не пах ничем, кроме пыли и обычного запаха, который имели все игрушки в приюте. но сейчас сону может с легкостью узнать кардамон и вербену, засевшую в ворсе после ночи разлуки. легкий налет металла сверху, как будто кровь, но следов на шерсти нет. — хен, тебе бывает иногда страшно? пальцы чонвона играются с нитками ковра, и сону замечает маленькое пятно на рукаве его рубашки. — страшно? ты чего-то боишься? — отстраненно спрашивает сону. собственный голос доносится до него будто из-под толщи воды. в бледном свете луны кожа чонвона кажется серой, безжизненной. «как у трупа», проносится в голове. за ослабленным галстуком и расстегнутым воротником проглядываются очертания выступающих ключиц и темная вена у самого основания шеи. сону кажется, что он видит, как она еле заметно пульсирует от движения крови по стенкам. — себя. — чонвон поворачивается, и его глаза красные. сону резко выдыхает от неожиданности, но через секунду радужка снова приобретает привычный карий оттенок. чонвон медленно моргает, будто борясь со сном, и сону чувствует этот неотстающий от него металл на поверхности своего языка. — у тебя снова кровь. черная дорожка медленно вытекает из его носа, и пелена на его глазах развеивается. чонвон подносит ладонь к лицу, но сону перехватывает его запястье, не осознавая, какую силу приобретает собственная хватка. словно зачарованный, он наклоняется к чужому лицу, желая заполнить его запахом каждую клетку своих легких. сону опускает их руки. зуд в деснах становится невыносимым. еще ближе, чтобы лицо чонвона было единственным, что он видит. еще ближе, чтобы его неровное дыхание было единственным, что он слышит. блаженная пустота заполняет голову, когда сону высовывает язык, и его кончик собирает кровь и тонкий налет кожного сала над верхней губой чонвона. тот сидит неподвижно, словно окаменев, широко распахнутые глаза делают его еще более похожим на испуганного кота. сону сглатывает, чувствуя, как вместе с кровью в его тело проникает какая-то потрясающая и непреодолимая сила. она захлестывает его с ног до головы, пронизывает тело до самых кончиков пальцев. протяжный стон от распирающего чувства непроизвольно вырывается изо рта, и на задворках сознания сону ощущает, как что-то острое упирается в язык. как будто опасаясь, что эйфории вот-вот придет конец, сону придвигается ближе, в этот раз накрывая губами его лук купидона. одной рукой он сминает его рубашку, за широкие плечи притягивая к себе, и чонвон прикрывает глаза, тяжело сглатывая. — хену так хорошо, чонвон-а. — словно в бреду лепечет сону, и его ладонь с плеча скользит по шее, в конце обхватывая за челюсть и крепко сжимая. — ты же можешь сделать для меня еще одну вещь, да? он отводит его голову в сторону, открывая вид на белое полотно пронизанное нитями вен. внимание сону сосредотачивается на частом дыхании чонвона, его сжатых губах и крепко зажмуренных веках. мелкие капли пота поблескивают на чужих висках, до побелевших костяшек сжатые в кулаки руки безвольно лежат на коленях. повинуясь только что пробудившемуся инстинкту, сону широко раскрывает рот и с силой смыкает челюсти на чужой плоти, острыми клыками пронзая мягкую кожу. сквозь шум крови, застилающий уши, он, словно издалека слышит приглушенный крик, но лишь сильнее прижимает чонвона к себе, не давая отстранится. его кровь, как лекарство, заставляет всю боль уйти, наполняет рот самым вкусным напитком. никакие таблетки не заставляли его чувствовать себя так хорошо, так нормально, как очередной глоток. — хен, х-хен... — рука чонвона зарывается в его волосы и оттягивает назад, с каждым разом все настойчивее. сону титаническим усилием заставляет себя оторваться от его шеи, тут же слизывая оставленные на поверхности разводы. берет чонвона за подбородок и в успокаивающем жесте сводит их лбы. взгляд чонвона падает на губы сону, и тот различает в нем что-то похожее на жажду. — кажется, я знаю, чонвон-а. их дыхание смешивается, и сону еще никогда не чувствовал себя лучше, чем в этот момент. — как избавится от страха.