Джек-пот на три несчастья

Все чаще и чаще Леону кажется, что он – один из тех счастливчиков, на долю которых выпал джек-пот. Не тот, который ждут все, не слишком светлый и приятный, каким его хотят видеть. Джек-пот на три несчастья, на три главных ужаса мира. Джек-пот, сулящий лишь кошмары, от которого нельзя отказаться и который не дает шанса на спасение. Чума. Война. Голод. Три туза, оставляющие рубцы на запястьях. Три главных в жизни чачаонга неизбежности. Его выигрыш, его приз и его кара. Чума идет с Леоном рука об руку с самого рождения. Яд, убивающий изнутри, он свернулся вокруг гниющей тварью, заключил в кокон, к которому никто не имеет права подойти близко. Он щерится из глубины щербатой ухмылкой старой гиены и выпускает когти, вгоняя их в податливую плоть, заставляя корчиться от боли. Безжалостно и, вместе с тем, с непередаваемым удовольствием. Леон давно считает свой яд живым, разлагающейся мразью, которой доставляет ни с чем не сравнимое счастье запускать когтистую руку во внутренности и раздирать на части, вспарывать кривыми лезвиями и с утробным урчанием вылизывать кровоточащее мясо, пачкая морду в алом. Заставляя открываться рот в беззвучном крике и выгибаться бледное тело под чуткими пальцами Мано, пытающегося хоть на несколько мгновений исправить то, что заранее обречено на сокрушительное фиаско. Игры разума, безумные в своей реальности. Реальные в своем безумии. Война приходит неожиданно и совсем не оттуда, откуда ее ждали. Да что там, по правде ее не ждали вообще, но ей не нужно ничье разрешение. Ни ей, ни тому, кто ее олицетворяет. Отношения с Игнацио изначально были войной. Войной за все и против всего. Сначала друг против друга, потом за внимание, за дружбу, за каждый взгляд и слово. Впоследствии – рука об руку против всех. Но даже это не могло полностью разрушить стену между ними – Чума стояла на страже и цепко держалась за то, что по праву принадлежало ей. И она даже не подозревала, что этот мальчишка, за чьими страданиями было так приятно наблюдать, принадлежит не только ей. Как Война переросла в нечто большее, не заметил никто, ни Леон, ни Игнацио, ни кто-либо другой. Это стало зависимостью, необходимостью против кого-то сражаться, стоять до последнего, двигаться вперед. Необходимостью делать все вместе, необходимостью быть рядом. Чувство, сродни второй Чуме. Именно тогда пришел Голод. Он вышел отовсюду и, одновременно, не приходил никогда. Он был. Был до Войны, до Чумы, до самого джек-пота, невидимый и неощутимый, как стелющиеся под ногами тени. Он был рожден в тени, был вскормлен ею и вышел из нее же. Вместе с ней. Когда енма Игнацио впервые обнимает темнотой болезненно-тонкие запястья, ластясь, Леон холодеет от ужаса. «Нельзя», стучит у него в голове. Это «нельзя», каждое из нескольких сотен в мгновение, похоже на лопающиеся гнойные язвы, парализующие тело. Но Тень не собирается умирать, а желтые глаза смотрят в самую глубину, туда, где чутко прислушивается к происходящему последнее несчастье рокового джек-пота. Эти желтые глаза распахивают настежь все двери и выпускают наружу его. Голод. Голод, который уже давно не сдерживали никакие замки. Голод, который заставляет Леона запустить пальцы в дымку Тени, единственного, кто способен противостоять яду чачаонга. И Тень благодарно целует чужие ладони, принимая ласку. Первую ласку, подаренную кому-то. А в глазах Игнацио светлячками, запертыми в стеклянные клетки, запутались молитвы. Отчаяние, скованное рамками слов, но так и не пролитое на пол. «Пожалуйста» – просят его глаза. «Пожалуйста!» – кричат сжатые в кулак пальцы. «Я хочу быть нужным!» – тают бесполезные, так и не произнесенные вслух мольбы. «Я не причиню тебе боли» – сладко шепчет Голод губами Игнацио, но Леон отдергивает ладонь и прячет руки за спину, делая шаг назад. Негоже разбрасываться собственными несчастьями, такой роскоши он позволить себе не может. А когда на запястьях смыкается стальная хватка, его решения уже не имеют никакой силы. Тень расплескивается по коже Игнацио защитной пленкой, оберегая неосторожного хозяина. Она движется по рукам и едва уловимо вибрирует под пальцами, передавая удовольствие енма, прижавшегося обнаженной грудью к спине Леона. Чума, недовольно ворча, отступает, сворачиваясь кольцами внутри чачаонга, пригреваясь в гнезде из истерзанной плоти. Сейчас не до нее, не ее время. Это время горячих рук на коже, время поцелуев на щеках, время гулкой тишины, густым горьким медом стекающей вниз по горлу. Время, поделенное на троих, оседающее инеем на плечах. Эта война – война с Игнацио – единственное сражение, в котором Леон добровольно спускает флаги, принимая поражение. Отдает себя на милость победителю, потому что точно уверен: здесь и сейчас он в безопасности. Вместе с ними, двумя его личными несчастьями. А потому он цепляется пальцами за плечи друга, когда от резкого движения звонко стучат по полу белые монетки пуговиц. Горячие губы на шее, холодные ладони, бережно оглаживающие ребра. Это ново и так запретно-сладко, что Леон зажмуривается, откидывая голову на плечо Тени. Наверное, стоило бы вознести хвалу богам за то, что они не додумались выйти из комнаты, но чачаонг никогда не верил в богов, да и мыслей сейчас у него не так много, чтобы тратить их на высшие силы. Ему и более приземленного с головой хватает, особенно, когда Игнацио ощутимо прикусывает кожу у основания шеи, вырывая из горла судорожный вздох. Выдох теряется в губах Тени. Жар разливается по телу вязкой сладкой патокой, концентрируется в кончиках пальцев и следует за ладонями енма вниз, к кромке штанов. Леон задыхается. То ли от жадных, плавящих остатки разума поцелуев, то ли от ощущений, то ли от объявившего забастовку воздуха. Руки Игнацио, кажется, везде: они ласкают, гладят, сжимают, будто бы он решил одними прикосновениями довести друга до оргазма. Когда Тень отпускает губы Леона, разрывая поцелуй, воздух проталкивается в горло с тихим всхлипом – ладонь чачаонга накрывает возбужденный член под тонкой тканью штанов. Движения медленные, неторопливые, сводящие с ума. Тень дразнится, выцеловывая напряженные плечи, и ласкает низ живота, почти царапая острыми когтями. На смену когтям приходит обжигающе-горячий язык Игнацио, и Леон стонет в голос, запуская пальцы в светлые волосы. Нереально. Игры разума меняют полярность, подчиняясь слитным движениям трех тел. На несколько бесконечно длинных коротких мгновений излечивается Чума, перерастает в нечто большее Война и наконец-то насыщается Голод. На несколько бесконечно длинных коротких мгновений три несчастья сплавляются в одно большое, всеобъемлющее Счастье. Приходя в себя в теплом гнезде из свернувшегося кольцом Тени, в объятиях Игнацио, Леон думает, что если присмотреться, его джек-пот оказался не таким уж и наказанием.