Братик

Лёша узнаёт его. Конечно же, он узнаёт. Эту блондинистую макушку не узнать сложно. Но, что не менее важно, Кирилл пока в эти секунды не знает, кто его Босс сегодня. Его глаза завязаны плотной чёрной тканью, руки Гречкин держит за спиной, позволяя своему Господину самому выбрать степень допустимой вольности, а грудь перетянута тугой сбруей, впиваясь в кожу и не давая расслабиться, посылая болезненные импульсы на каждую попытку хоть чуть-чуть пошевелиться. Из одежды на нём только хлопковые штаны и Лёша уверен, что под ними ничего нет. У Макарова нет права подать голос, для верности он зажимает кожаный ремешок зубами, чтобы избавиться от соблазна, и на секунду замирает, давая пленнику время понять, что игра началась. Кирилл, стоя на коленях спиной к вошедшему, опускает голову, сцепляя руки за спиной в замок, всем видом сообщая о своей готовности, и чуть разводит колени. Различать трёх Боссов было не так уж и сложно. Первый был крайне массивным мужичком, Кирилл с восхищением вдыхал в себя его запах каких-то пряностей, словно тот пришёл к нему в перерыве между готовкой, вылизывал кожу, чуть солёную от пота... А ещё этот Босс был достаточно нежен, несмотря на внушительные габариты и грубый голос. Второй был худощавым и грубым мудаком. Порка была его любимым развлечением, сколько за одну сессию Кирилл получал пощёчин можно было не браться считать, а тяжёлый ботинок, носком которого этот мужчина так любил надавить на возбуждённый член Гречкина, заставляя жертву сжиматься то ли от страха, то ли от удовольствия, сам Кирилл вылизывал за сессию не раз и не два, кайфуя от этой властности, столь похожего на его собственный, характера. И вот этот третий. По росту он ниже двух предыдущих, но с ним Кирилл чувствует себя максимально защищённым и расслабленным. Он в меру строг, но никогда не бьёт по лицу. Всегда чуть ослабляет ремни на теле Кирилла, давая тому возможность расслабиться и всеми мыслями отдаться процессу... Кирилл узнавал его по нежным рукам и длинным тонким пальцам, которые так любил облизывать прежде, чем они проникнут в него, растягивая для игрушек. Узнавал по цитрусовому запаху от волос, молящим стоном прося задержаться рядом после оргазма, чтобы переждать накатившую слабость, уткнувшись носом в его шею, вдыхая этот запах, пропуская через мозг, через каждую клеточку тела... Этого Босса Кирилл любил самой светлой и чистой любовью, на какую был способен. Каждый раз, приходя в этот клуб, он в глубине души надеялся, что встретится именно с ним, и, кажется, двое других это прекрасно видели. Никогда ни словом, ни делом, не упоминали своего молчащего коллегу, и Кирилл им был за это крайне благодарен. Вот и сейчас его хозяин на ближайший час ослабляет ремешки, своим ремнём связывает руки Гречкина, на что тот лишь улыбается, дрожа от предвкушения. Этот Босс никогда не оставлял руки Гречкина свободными. И хотя в правилах заведения был прописан строгий запрет на снятие повязки с глаз, этот параноик, кажется, очень Кириллу не доверял. Да и правильно делал. Кирилл и сам себе не доверял, если честно. То есть, он не собирался нарушать это правило, которое отдельным пунктом было прописано даже в договоре конкретно с этим Боссом, но порой руки очень чесались. Просто увидеть того, кто одним касанием может поднять душу Гречкина в рай и тем же касанием заживо сварить в адовом котле. Босс треплет Гречкина по волосам, и Кирилл в последний раз спокойно делает глубокий вдох, прежде, чем начать игру. — Готов, братик. — То, что этому Боссу уставное обращение не нравилось, Кирилл понял ещё на первой сессии, когда тот зажимал ему рот при каждой попытке обратиться по стандарту. Путём короткого подбора Кирилл всё же нашёл приемлемый вариант, и теперь испытывал чувство собственной порочности и странного стыда всякий раз, когда обращался к этому человеку "братик". Кто бы мог подумать, что его столь сильно заведёт идея инцеста. Впрочем, лёгкий удар ботинком по внутренней стороне бёдер отвлёк от лишних мыслей. Кирилл шире развёл ноги и поднял голову, выпрямляя спину, за что получил ласковое поглаживание по щеке. Чужие пальцы проходятся по губам, чуть проникая внутрь и оглаживая плотно сжатые зубки, после, лёгким толчком, заставляют пропустить их глубже, и Кирилл стонет, когда чувствует, как они проходятся по его языку сначала мягко, а потом сильнее и глубже к горлу. То ли он уже привык, то ли братик не сильно хотел его мучать, Кирилл не испытывал ни рвотного рефлекса, ни желания отстраниться. Оглаживая горячим языком ласкающие его пальцы, Гречкин чуть дрожал от нетерпения, но старательно удерживал себя на месте. Его братик знает, каким трудом Кириллу даётся такое послушание на их сессии, когда за желание близости не наказывают жгучими розгами, а мягко треплют по волосам, позволяя самостоятельно исправить свою оплошность. Если честно, Гречкин предпочёл бы розги, чем отсутствие чужого контроля над его поведением. — Я скучал... — Пока ещё есть силы, шепчет Кирилл, когда Босс убирает пальцы из его рта и скользит ими по обнажённой груди, стянутой ремешками. — А ты, братик? Ты скучал хоть чуть-чуть? — Его Босс чуть сжимает костяшками пальцев затвердевшие соски Гречкина, заставляя резко выдохнуть, а после мягко массирует их, и Кирилл понимает это как "да". Молчаливый братик. Такой нежный братик. — Я был хорошим на этой неделе, я даже ходил в универ... — Сам не знает зачем, тихо говорит Кирилл, а его братик обнимает, целует в висок, и Кириллу хорошо. Кириллу спокойно. Кириллу по кайфу. — Я сессию сдал без троек. То есть вышмат с тройкой, а так без них. Я сам сдавал, я не покупал. — Его братик мягко проводит руками по спине, оставляет на губах лёгкий поцелуй, а Кирилл плавится от этого, не в силах справиться с эмоциями. Братик целовал его часто, но не в губы. Вероятно, тот носил кляп или что-то вроде, чтобы, забывшись, не подать голоса, и это затрудняло внезапные вспышки желаний таких откровенных поцелуев. Его братик был самым извращённым из всей троицы, граничащие с невинностью, его действия заставляли Гречкина, познавшего всю глубину ямы разврата, терять голову. — Господибожеблять... — Выдыхает Кирилл, когда его братик встаёт в полный рост, притягивая голову Гречкина к своему бедру, заставляя того зажмуриться, хоть этого и не было видно под повязкой, и глубоко вдохнуть сладкий цитрусовый запах от ткани бридж. Латекс этот Босс не признавал и вертел на своём детородном правила заведения. Потеревшись носом об мягкую ткань, Кирилл чуть повернул голову, чувствуя перед собой чужое возбуждение и победно улыбаясь, касается губами выпирающего члена через бриджи. — Поиграй со мной, братик? — Хриплым от возбуждения голосом шепчет Гречкин, проказливо высовывая язык и проводя им по ткани, скрывающей всю длину столь желанной игрушки. — Господипрошутебя, братик, я так скучал по тебе... — Утыкается лбом в живот своего мучителя Гречкин, и тот, мягко потянув Кирилла за волосы, заставляет его схватить зубами собачку на молнии бридж. Пленник послушно тянет её вниз, на языке остаётся противная кислость металла, но его братик проводит большим пальцем по его губам, проникая внутрь, чуть надавливая на язык, покрытый вязкой слюной, и Гречкин хнычет от нежелания её сглатывать. Палец его братика проникает глубже, надавливая, заставляя горло чуть сжаться, и Кирилл сдаётся, сглатывая слюну и тяжело выдыхая, морщась от вкуса. Раздаётся шорох одежды, к губам подносят столь желанную игрушку, и Кирилл мигом забывает обо всех неудобствах. Целует так нежно, словно это не головка члена абсолютно незнакомого ему человека, а какая-то святыня, собирает языком выступающие капли, чей вкус тут же перекрывает тот, который оставался после застёжки, хнычет от желания, и пытается поднять взгляд на братика, несмотря на повязку. Тот понимающе треплет Кирилла по волосам, чуть слышно усмехаясь и притягивая ближе. Гречкин целует член братика по всей длине, облизывая губы и оставляя влажный след, а его надзиратель ждёт, когда жертва утолит свой первичный голод и будет готова к продолжению. Кирилл шумно выдыхает, когда влажная головка мажет по губам, послушно открывает рот, чуть высовывая язык, чтоб скрыть нижний ряд зубов, и непоседливо ведёт бёдрами, чувствуя, как собственный возбужденный член натягивает ткань штанов, как выступающие капли впитываются в неё, неприятно холодя кожу, но не смеет жаловаться. Обхватывает губами напряжённый член, втягивает щёки, пропускает его как можно глубже, чтобы его братик чувствовал как можно больше и сильнее, чтобы его братик гордился Кириллом, чтобы знал, насколько сильно тот хочет доставлять ему удовольствие. Лишённый возможности видеть, Кирилл, казалось, кожей начал ощущать всё происходящее, он слышал тихие стоны партнёра так, словно тот был прямо рядом с его ухом, а мягкие толчки бёдер навстречу гостеприимному рту ощущались как никогда властными и сильными. Но, конечно, так быстро всё не закончится. Его братик отстраняется, позволяя Кириллу отдышаться, и вновь опускается на пол рядом с ним, развязывая бантик на штанах пленника и стягивая их до середины бёдер. — Я хороший, да? — Дрожащим голосом спрашивает Гречкин, чуть прокашливаясь. — Я такой чувствительный для тебя. Другие так часто делают больно, а я всё ещё прихожу, в надежде встретить твои руки... Простите... — Мягкий шлепок по ягодицам прервал начинавшуюся истерику. Вспоминать других боссов на сессиях было запрещено, и Гречкин этого правила всегда придерживался, но, тая под руками самого желанного из них, не мог молчать. — Братик, прости. — Кирилл опускает голову, старается унять дыхание, но его бьёт лёгкая дрожь и давит осознание неминуемого наказания за оплошность. Братик никогда не бил его по лицу, Кирилл даже каким-то шестым чувством определял, как тот недовольно поджимает губы, когда Гречкин сжимается в ожидании удара. — Не... Не ударишь? — Не дождавшись реакции на свой проступок, чуть расслабляется Кирилл, а его мучитель оставляет ему лёгкий поцелуй в область шеи и чуть сжимает пальцами ягодицы, тут же отвешивая синхронные шлепки. — Это не наказание, братик, я так люблю твои руки, что готов к такой порке хоть ежедневно... — Сквозь стоны и жалобный скулёж шепчет Кирилл, зная, что и братик в курсе этого. Не может он не видеть, как твердеет и без того возбуждённый член его жертвы, как дрожит от желания Гречкин... Шлепки сменились нежными поглаживаниями, Кирилл уткнулся лбом в плечо своего Босса, опаляя горячим дыханием обнажённые ключицы и высовывая язык, чтобы лизнуть чуть соленую от пота кожу. — Чем мы будем играть сегодня? — Едва владея собственным голосом, бодает головой в плечо братика Гречкин. — Хвостик? Обычная пробка? Братик наконец заполнит меня собой? Я был хорошим для тебя... — Молящим голосом зовёт Кирилл, пытаясь найти губы своего пленителя. — Пожалуйста? Что мне сделать для тебя, чтобы это произошло? — Кирилл, наконец, добирается до столь желанных губ, подцепляет зубами ремешок, который избавлял его братика от соблазна поговорить, вытягивает его, закидывает пленителю на плечо и ждёт. Братик целует его так нежно и мягко, что у Гречкина едва не съезжает крыша. — Пожалуйста, что мне сделать? — С трудом оторвавшись от чужих обветренных губ, вновь спрашивает Кирилл, всей душой желая, чтоб это встреча закончилась полноценным сексом, который у них случался реже чем прилёт метеорита на землю. — Хочешь, я до следующей встречи ошейник носить буду? Все будут знать, кому я принадлежу. Хочешь? — Кирилл прогибается в пояснице, вновь утыкается лбом в чужое плечо, тут же ощущая, как кожанный ремешок неудобно впивается металлической заклёпкой в бровь. — Просто скажи, что мне сделать, братик? Покажи мне, можешь не говорить... Лёша просто смотрит на такого покорного и заведенного Гречкина, а в голове взрывается фейерверк. Чувство вседозволенности в их отношениях будоражило сознание, а главное, понимание того, /кто/ сквозь слёзы умоляет Лёшу ему вставить, пробуждало чувство превосходства и собственничества. Хотелось на лбу ему набить "Собственность Алексея Макарова", но мечтам суждено остаться лишь мечтами. В последний раз проверив браслет с ключевыми фразами их сессий, Лёша вновь закусывает ремешок. Пожалуй, он не против их близости сегодня. Нежно проведя рукой по мокрой от слёз щеке своей жертвы, Макаров чуть тянет того за ремни на спине, призывая подняться. Гречкин послушно встаёт, отпихивает упавшие штаны куда-то в сторону, чуть ведёт плечами, разминая их, а Лёша, разъединив крепления, позволяет ему опустить руки вдоль тела. Осторожно доведя Кирилла до стенда с креплениями, хотя он успешно дошёл туда почти по памяти, Лёша, взяв его руки в свои, медленно провёл по ремням на разной высоте. — Если... Если будет что-то большое, то, наверное, лучше выше. — Всё же озвучивает Гречкин, с сомнением держа обе руки на разной высоте и опускает их на крепления чуть выше головы. — Прогибаться будет удобней. — Лёша с ним не спорит, хотя ему больше нравится вжимать Кирилла в стену, чем оставлять место для его акробатических этюдов. Помассировав запястья, чтобы разогнать кровь, Лёша легонько шлепнул по ним, напоминая, что Кирилл всегда может опустить руки, если они затекут, и Лёша не будет злиться. Тот кивает этому своеобразному напоминанию и замирает, ожидая дальнейших действий. Руки его пленителя мягко скользят по спине, пересчитывают позвонки и рёбра, плавно переходят на грудь, массируя, чуть сжимая и оттягивая соски, вызывая в извращенном мозгу Гречкина ассоциации с ебучим выдаиванием, от которых кровь приливала и к лицу, и к члену, а в голове не оставалось ничего, кроме желания кончить. — Без кольца не смогу с тобой... Одновременно... — Братик целует его в плечо, позволяя максимально расслабиться, а Кирилл запрокидывает голову и не сдерживает стона. — Мой любимый мучитель... Как я вообще жил без тебя? Без тебя я рос мудаком, это твоя вина... — Как в бреду шепчет Гречкин, когда руки исчезают с его груди, а пальцы, смоченные смазкой, надавливают на сжатое колечко мышц, заставляя зажмуриться от предвкушения. Из раза в раз ничего не меняется, но всё же неприятная тянущая боль, без которой не получить удовольствие, каждый раз ощущалась как в первый. Но, отдавая должное братику, тот делал всё, чтобы Кирилл отвлёкся от неё. Целовал, кусал, гладил... — А был бы ты по-настоящему моим братом, я б, может, нормальным человеком вырос, ходил бы дома по струнке и женился б в двадцать. — Шлепок по заднице, намекающий на излишнюю болтливость, пока пленитель как можно мягче растягивал и без того напряжённого Кирилла, заставил его замолчать на пару секунд. — Это же будешь ты, да? Не игрушки? Хочу тебя. — Капризно хнычет Гречкин, чуть двигая бёдрами навстречу ласкающим его пальцам, закусывая губу и зажмуривая глаза. — "Много хочешь" да? — На выдохе улыбается он, когда братец добавляет третий палец и начинает мягко массировать простату, заставляя Кирилла кусать губы и дышать через раз. — Давай сделку? Ты меня трахнешь, а я тебе отдамся? — Беззвучный смех за спиной и чужое прерывистое дыхание для Кирилла звучали как самая лучшая музыка в мире, ради которой он был готов хоть сейчас упиздохать в ебучий КамедиКлаб. На четвертый палец у Гречкина уже не нашлось ни сил, ни желания шутить, он лишь опустил голову, прикусив губу и замер в предвкушении. Настолько объёмных игрушек его братец не держал, а значит, мольбы были услышаны. — Я люблю тебя, ты знаешь? — Тихо шепчет Кирилл, когда его партнёр целует его в плечо, заставляет запрокинуть голову, дёрнув за волосы, и мягко толкнувшись в расслабленное тело, замерев на половине, как только Гречкин издал непонятный стон то ли боли, то ли наслаждения, а может того и другого одновременно. — Цвет? — Раздаётся механических голос из Лёшиного браслета, на что Гречкин отвечает "Verde", забыв русский язык, и Макарову приходится напрячь память, чтобы вспомнить, звучало ли это слово в их взаимоотношениях раньше. — Бля. То есть. Этот... Нормальный. Зелёный. — Лёша проводит пальцами по губам Гречкина и тот послушно перечисляет. — Зелёный, жёлтый, красный. Прости, я забылся... — Лёша кивает и одним толчком входит до основания, вырывая из груди Гречкина стон. — Душу дьяволу за тебя... Лёша постепенно набирает темп, Кирилл стонет, почти плачет от долгожданного чувства чужой заботы и столь желанного члена внутри, и абсолютно не думает о том, кем этот человек может быть. Они могут быть знакомы, могут неоднократно пересекаться в продуктовых или в метро, но Гречкину так плевать, что вы б заплакали, если б знали насколько. Лёша сжимает возбужденный член Гречкина, двигает рукой в такт толчкам, и Кирилл не выдерживает, стонет особенно громко и изливается в ласкающий его кулак, тут же открывая рот и высовывая язык, чтобы его братик мог очистить руку. — Я же нравлюсь тебе? Хоть немного? — Лёша бы обязательно ответил, но он едва находит в себе силы не материться сквозь стоны, сжимая зубами несчастный ремешок, который пора бы уже заменить, а то ещё немного, и Макаров его прокусит. — Хоть чуть-чуть? Пожалуйста? — Кирилл дрожит, а Лёша, чувствуя приближение оргазма, выходит из поддатливого тела и поворачивает Гречкина к себе, отцепляя его руки от креплений на стене. Любит ли Лёша его? Кирилл приходит дважды в неделю, попадая на Лёшу реже, чем на двух других Боссов, лишь из-за того, что Макаров боялся быть узнанным. Он мог бы забрать Гречкина в единоличное пользование, но слишком сильно не доверял себе, предпочитая оставаться наблюдателем, нежели действующим лицом. Лёша, наверное, симпатизировал Кириллу на первых встречах, когда они узнавали друг друга с новой стороны, притираясь, учась понимать без слов... А потом Гречкин начал говорить, умолять и выгибаться навстречу Лёшиным рукам, и Макарову снесло башню. Но храбрости, чтобы признаться и раскрыть своё Инкогнито, Лёша найти не мог. Здесь, в этой комнате, он имел над Кириллом полную власть, вложенную лично Гречкиным в его руки. А за её пределами они были тихоней с факультета Логистики и главным оторвой города, хотя слухов о новых интрижках Кирилла в соцсетях становилось всё меньше, кто-то даже думал, что он в тайне женился, но Макаров прекрасно знал, ради кого тот держит свой грёбаный целибат, не считая этой комнаты. — Хоть каплю? Любишь? — Лёша, лёгким ударом ботинком под колено, заставил Гречкина опуститься на пол. Тот понятливо открывает рот, понимая, что до конца сессии права на истерики по личным поводам у него нет, и судорожно вздыхает, чуть высовывая язык. — Я люблю тебя, братик. Кем бы ты ни был. Люблю безумно. — Кирилл не ждёт, пока тот кончит на его лицо, сам подаётся вперёд, обхватывая губами истекающую смазкой головку и с пошлым причмокиванием начиная её посасывать. Лёша едва стоял на ногах. Ебучий Гречкин, честное слово. Макаров трахает его тело, а он в ответ трахает его душу, и если в первом случае всё добровольно и нежно, то во втором это очень похоже на изнасилование. Он кончает, едва удерживая себя в вертикальном положении, вцепившись в волосы Кирилла и почти вжав его лбом в свой живот, а тот, потянув своего пленителя на пол, впился в его губы поцелуем, позволяя Лёше почувствовать его вкус на своём языке. — Я буду беречь тебя... — Шепчет Гречкин, обнимая Лёшу. Макаров запоздало думает, что надо было бы связать тому руки, но отмахивается от этих мыслей. — Буду вкусно кормить. Гулять будем, хочешь? — Утыкаясь лбом в Лёшино плечо, бормочет Гречкин, пытаясь успокоиться. — Я с блядками завяжу... Я уже завязал, не веришь? И сюда ходить перестану, ты только скажи, что любишь меня? Скажи, а? — Но Лёша молчит. Он не имеет права говорить до завершения сессии, а Кирилл, истолковав молчание по-своему, судорожно вздыхает и шмыгает носом. Лёша гладит его по спине, целует в висок, зажав ремешок в руке, но молчит, боясь всё разрушить. Таймер на часах пищит, уведомляя о завершении встречи и он, поцеловав Кирилла в губы в последний раз, выходит из комнаты, направляясь в свою раздевалку. Наблюдая за тем, как медленно Гречкин идёт к своей машине и как резко захлопывает дверь, Лёша садится на скамейку "курилки" сквозь забор которой прекрасно просматривалась парковка, и достаёт сигарету. — Люблю, конечно, а толку-то? — Затягивается сигаретой Макаров и выдыхает струйку дыма. — А толку-то...