Не уходи

давай не будем говорить, сегодня я опять разбит побудь со мною и просто помолчим мне часто так не по себе, скрипят колеса в голове сегодня точно я не хочу любви Руи привык улыбаться и к этому, наверное, привыкли и остальные. Вернее сказать так: увидеть Руи без статичной улыбки редко означало что-то хорошее. И пусть все участники их труппы, за исключением Нене, зачастую почти всегда держали уголки губ приподнятыми, Камиширо за последний год стал чувствовать себя чужим на этой слащавой картине. Он всегда был чудаком, но не всегда лишним. А теперь у него будто-бы что-то отобрали — что-то важное, ценное и сокровенное. *** — И как ощущения после этих антидепрессантов? — Доктор хмурится, будто бы заранее готовясь к худшему, и, вероятнее всего, вовсе не зря. — Руи, Руи, Руи! Да чëрт бы тебя побрал, — скрипит зубами Цукаса, стоя у порога дома своего друга и бессильно колотя дверь, уже и не ощущая собственных рук. Вот уже двадцать первый раз раздаётся серия безрезультатных гудков, и двадцать первый раз он слышит ледяной женский голос, каждый раз оповещающий о том, что абонент недоступен. Чëрт, у них же сегодня должно было быть собрание в честь отсутствовавшего три недели Руи (который, по его словам, уехал к бабушке и в то же время старался усердно, самостоятельно учиться), а вечером они вдвоём планировали сходить в торговый центр… Не могло же это фиолетовое чудо провалиться сквозь землю! Да и игнорировать, по-крайней мере, Цукасу, было вовсе не в стиле Руи. Если можно назвать Тенму, просидевшего под дверью Руи ещë час-два сдавшимся, то он сдался; больше не пытался ни дозвониться, ни выбить дверь. Цукаса уже почти что начал клевать носом, как вдруг из полусонного состояния его вмиг пробудила телефонная мелодия и одновременно входящий вызов от «Чудила» на экране. — Э-а, при–… — Дверь открой, дурак! — тут же следует перебивший Руи сердитый возглас; в голосе Тенмы отчётливо прослеживалась злоба, смешанная с тревогой. — Сч-ас. И дверь открывается, но, честно говоря, лучше бы Камиширо по телефону просто бы сказал что-то наподобие «всë окей, извини, что так вышло, давай завтра встретимся», а Цукаса бы спокойно пошёл домой, чем попросил бы открыть дверь и увидел эту картину. Грязные, спутанные волосы прикрывали глаза Руи, и если приглядеться повнимательнее, то можно было заметить, что в его взгляде не отображается совершенно ничего; зрачки будто стеклянные, в них нет ни намёка на какой-либо свет. На теле лишь одна помятая, изношенная футболка да бельë. Можно было обнаружить и то, насколько сильно тот исхудал, хотя и до этого никогда особой полнотой не отличался — такие последствия явно не походили на какую-то «диету»; ключицы, слегка виднеющиеся из-под ткани, стали уж слишком выпирающимися, словно торчащие кости; всегда такие изящные, но сейчас до одури тонкие пальцы сжимали края футболки, а она сама будто бы стала в три размера больше своего носителя. Сухие искусанные губы изобразили нечто наподобие улыбки. Получилось весьма плохо. — Р-руи, — только и выдыхает Цукаса, не в силах вымолвить больше ни слова. Сначала он лишь молча обнимает друга, пока его голову окутывает туман немого непонимания и страха, а затем, спустя минуту, наконец, отстранившись, он дрожащим голосом выдаëт: — что случилось?.. Ты же приезжал к бабушке… она ведь, — запинаясь, Тенма делает паузу, — всегда тебя хорошо кормила… что с тобой? Что случилось? Закусив губу, Камиширо странно, криво кивает головой из стороны в сторону, видимо, выражая какое-то смутное отрицание, и снова пытается улыбнуться. Это выглядит так жалко. — Пошли ко мне. Стоим на пороге словно чудаки. Мне-то не страшно, а если о нашей звездочке подумают что-то не то… — в привычной шутливой манере отвечает Руи, разворачиваясь. Снова заслышав такие до теплоты знакомые шутки, на сердце Цукасы все-таки что-то, да отлегло, но это не помогло справиться с целиком охватившей его тревогой. — Блин, у тебя такой беспорядок! — ворчит Тенма, хотя в то же время внутрь него просачивается холод от увиденной картины; вещи, беспорядочно раскиданные по периметру, раскрытые шкафы с вываливающейся из них одеждой, всякого рода записками, чертежами и планами, около восьми — он даже посчитал! — пустых кружек, в которых кофе заваривалось уж явно не один раз, а в завершение — устоявшийся затхлый запах, окутывающий всё помещение. — Я окно открою, — сам себе кивает Тенма и поворачивает ручку, давая потоку свежему воздуха, наконец, просочиться в комнату. Цукаса нервно сглатывает слюну; он только что был на улице, но свежий воздух тут явно нужен не ему. — Присядь, — лишь произносит каким-то уж слишком пустым голосом Руи. И Цукаса с некой опаской садится рядом с Камиширо, едва касаясь плеча парня. Он с силой сцепляет свои руки в замок, а в его глазах метаются беспокойные молнии. Что же тут происходит? Пока Камиширо был в отъезде, они достаточно часто списывались, и вроде всё было нормально… За исключением того, что Руи вовсе никогда не упоминал в переписке о своих родственниках, хотя был у них целых три недели. Что-то тут не сходится. — Я всех обманул. Я никуда не уезжал. Я просто забыл тебе сказать о том, что она умерла ещё два месяца назад, Цукаса. Мне нужно было просто… отдохнуть. Тенма широко распахивает глаза и лишь испуганно хлопает ресницами. Стоп, он же ведь это про…? Почему? — Руи? Ты о чём? — дрожащим голосом переспрашивает Цукаса. — Это же очередная шутка, да? Ты ведь любишь пошутить? — Я был бы счастливее всех на Земле, если бы это оказалось шуткой. — Снова сухая, натянутая улыбка от Камиширо и полное отсутствие какой-либо жизни в его голосе. — Но п-почему ты раньше об этом не сказал? Почему исчезнул, когда так сильно нуждался в поддержке?.. — От таких откровенний Тенме становится нечем дышать, и дело даже не в том, что эта комната не проветривалась ближайшую неделю уж точно. Его вечно задорный тембр куда-то исчезает. Руи лишь снова улыбается такой натянутой, мëртвой улыбкой, поднимая взгляд на Цукасу. — От новых таблеток я сегодня проспал почти сутки, и это ответ на вопрос, почему сегодня я куда-то пропадал. А остальное… ну, я обычно сам по себе. Тенма молчит. С каждым новым словом Камиширо внутри Цукасы что-то с треском ломается; ему просто страшно. Страшно узнавать подробности состояния Руи, страшно знать, что с ним происходит. И страшно от того, что он расскажет дальше. — Извини. Наверное, я выгляжу слишком жалко, — подобие усмешки от Камиширо. — В таком состоянии я слишком мало чего полез него смогу принести тебе и остальным ребятам. — Руи, — старается спокойным, даже в какой-то степени ледяным тоном отчеканить Цукаса, но всё же его голос предательски дрогнул, ведь скрыть свои. эмоции сейчас было вовсе не в его силах, — я видел, что с тобой твориться что-то не то уже достаточно продолжительное время. Иногда я пытался интересоваться, но в целом понимал, что ты все-равно не расскажешь, в чем дело, поэтому не обращал внимания. Но я вижу, что тебе нужна помощь, и… я чувствую себя виноватом. Прости. Что я могу сейчас сделать? — Спасибо, я… — Руи запинается, но затем продолжает. Болезненно тонкие и бледные пальцы неуверенно, слегла дрожа, накрывают ладонь Тенмы. — Просто останься со мной. До завтра. И… помоги мне, пожалуйста, прибраться… хоть немного. Чтобы тебе самому тут просто не было так… дискомфортно. Тенма в ответ лишь молча кивает и ещё сидит так, с чужой рукой на своей, примерно минуту, понимая, что другу сейчас просто необходим какой-то тактильный контакт. Затем он осторожно приподнимается, настроенный на уборку. Все-таки если в это место пришла звезда, то оно обязано засиять. (Но сейчас этой звезде страшно). А в мыслях Руи лишь одно: «стыдно, стыдно, стыдно». — Я думаю, они мне снова не подошли, — щурится Камиширо. — В последнее время моя жизнь превратилась в один большой сплошной сонный марафон, а ещё я забываю, что существуют понятия вроде завтрака, обеда или ужина. — Та-ак, — выдыхает психиатр, неодобрительно качая головой. — А из-за прошлого препарата тебя тошнило и участились панические атаки. — Ага. Всë верно. В точку! — ухмыляется Руи, хотя ничего весёлого в этом нет и уж точно быть не должно. — Я попробую прописать тебе ещё что-нибудь. Если что-то случится, то это не должно тебя так удивить — ты уже прочувствовал на себе почти все возможные побочки. «Кроме смерти». Камиширо начинает смеяться, что он делает в последние несколько недель крайне редко, и, видит Бог, сейчас ситуация уж точно была не из подходящих. И всё-же спасибо, что он пока не растерял все свои эмоции, хотя большая часть из них всё-же, похоже, отмерла. — Если будет очень плохо, то, боюсь, тебя придётся класть в стационар, — осторожно добавляет врач и словно виновато переводит взгляд на бумаги. — Я уж лучше вскроюсь, чем попаду туда, — насмешливо отвечает Руи. — Поаккуратнее с такими шуточками в таком-то состоянии. Будь тут камеры, ты бы уже давно оказался невесть знает где. И Камиширо прекрасно знает, что это уже перешëл все границы нормального. Он понимает, что с каждым месяцем его состояние лишь ухудшается, и ни один из прописанных рецептов не давал ему почти ничего положительного; негативные побочки всегда перевешивали плюсы — такой уж прихотливый у него организм. Руи мог бы сказать, что у него совершенно ничего не осталось и ему незачем существовать, а остатки жизни можно дотянуть и в стационаре. Но у него оставалось самое ценное и сокровенное, что пока удерживало его на этой Земле, на свободе — его яркая Звёздочка. *** — Руи, а ты можешь смастерить ракету? — это звучало до абсурда безумно, однако Эму, казалась, была настроена абсолютно серьëзно, и её глаза засверкали детским наивным светом. Нене с привычным скептицизмом недоверчиво прищурилась, Цукаса удивлённо захлопал глазами, а Камиширо пустил добродушный смешок. — Я в этом… не очень уверен, — осторожно отвечает он, скрестив ноги по-турецки и приняв задумчивый вид. — Что-то прямо-таки большое и объемное у меня получится вряд-ли, плоское — может быть, но я не художник, да и это не то… Я могу в теории прикинуть, как она должно выглядеть, но «запустить её в космос», заставить ракету летать… звучит интересно. И в тоже время довольно проблемно. — Руи-и! — с радостным писком Эму прямо-таки накидывается на него с объятиями, от чего Камиширо слегка опешил. И что пробудило в ней такую радость? Он ведь даже не пообещал ничего сделать, и, тем более, ничего не сделал, и вообще отсутствовал три недели невесть где… — Ты самый лучший! Я верю в то, что однажды сможешь сделать не только ракету, но и открыть собственную космическую станцию! От таких слов Камиширо не сдержался и все-таки рассмеялся, хотя несколько дней назад это казалось ему лишь призрачной мечтой. Как хорошо, что у новых таблеток нет побочек… или же они пока ещё не проявились. Но думать о плохом не хотелось, по-крайней мере — сейчас. Он не должен никому позволять узнать о том, что с ним происходит, но Цукаса… Руи невольно закусил губу. Он мог бы сказать, что ему стыдно, хотя по нему и не скажешь, что такое понятие ему вообще знакомо. И всё же он почему-то понимал, что только Тенма сможет принять его и таким. А Цукаса действительно принял и даже постарался помочь. Хотя лишь одно присутствие, одно лишь существование Тенмы на этой Земле уже лучше любого лечения, любой таблетки для Руи. И он бы, наверное, не смог справиться, если бы в один день их что-то разъединило. Камиширо похлопал Эму по спине и поймал на себе одобрительный взгляд Цукасы, полный тепла и излучающий какую-то немую заботу. И только это заставило Руи отбросить все мысли о том, что у него не хватит времени на проект, о том, что он всех разочарует; пока на него так смотрят, пока Тенма рядом, Камиширо может жить. Или хотя бы искренне притворяться живым. *** Руи действительно чувствовал себя лучше последнюю неделю, и он даже по совету врача завёл дневник, в котором пытался отслеживать своё состояние. Правильно подобранный рецепт сыграл не последнюю роль — разве что иногда лишь слегка кружилась голова, но по сравнению со всеми прошлыми побочками это было не так критично. И всё-же ещё кое-что заставляло его просыпаться не под вечер, а достаточно рано (если вставать в обеденное время можно было назвать ранним подъемом — по-крайней мере, для Камиширо это было вполне удовольтворительно), а также пересиливать себя и мало-помалу стараться работать над той самой «ракетой», которой так загорелась Эму; правда особо ничего, кроме оборванного листочка с двойкой-тройкой идей по разработке у Руи пока не было, но это ничего. Он обязательно сможет. Он обязательно найдёт в себе силы, ведь в него верит Цукаса. Слишком уж часто это имя стало проскальзывать в дневнике Камиширо; перечитывая и анализируя своё состояние, наконец перешедшее в ремиссию (он надеялся), Руи начал искать взаимосвязи, заключающиеся в том, из-за чего ему именно становится лучше. Он заметил, что каждый раз даже при обычном общении с Тенмой его одолевал огромный прилив дофамина; в эти моменты Руи получал столько положительных эмоций, что ему стало попросто страшно оставаться одному даже на недолгий промежуток. Ему действительно было мало Цукасы. В последнее время они гуляли куда больше, чем обычно, и Камиширо был рад, что Тенма позволяет им проводить друг с другом столько времени… или же Цукаса, обнаружив Руи в таком состоянии, просто не хочет потерять режиссёра. Это месиво из радости и тревоги того, что на самом деле он не так уж нужен Тенме, а нужны лишь его умения, занимало голову Камиширо всё чаще и чаще. Порой ему даже хотелось отдалиться. Но он понимал, что он просто не сможет прожить без Цукасы, как человек не может прожить без воды. Камиширо боялся навязываться, боялся выставить себя одержимым дураком, но, благо, Тенма зачастую проявлял инициативу сам по себе, причём достаточно часто. Он словно всё понимал, и за это Руи был тому безмерно благодарен. Словно бы кто-то прочитал его мысли, и раздался звук уведомления. Камиширо улыбнулся. Легкий весенний ветер дул в лицо парням своей свежестью и будто бы нёс за собой жизнь. Весной всё пробуждается ото сна и рождается заново. Это ветер перемен, — кто знает, положительных или отрицательных; это ветер свободы, — но какой же ценой придёт эта свобода?; это ветер, полный надежды, и остаётся лишь только свято верить в то, что эта надежда не принесёт за собой и отчаяние. Летящий воздух уносит за собой все неозвученные чувства и эмоции, оставляя пространство для чего-то совершенно нового, будто бы позволяя тебе начать с чистого листа. Руи любил весну. — Смотри! Это же созвездие Большой Медведицы, — восхищённо восклицает Тенма, быстро приподнимаясь с места. Камиширо тоже устремляет свой взгляд на небо, и, слегка прищурившись, с беззлобной насмешкой говорит: — Это не Большая Медведица, Цукаса. Присмотрись повнимательнее… это Дева. Тенма поворачивает голову в сторону Руи и растерянно хлопает глазами, слегка нахмуривается, не всерьёз обидчиво поджимает губы и с предварительным цоканьем отвечает: — Блин, вот умеешь же ты обламывать! Вот только откуда ты столько знаешь?! — Летал в космос, развездывал обстановку, — Камиширо улыбается с хитростью — ей Богу, чеширский кот — и ехидно добавляет: — а вообще, просто не пропускал астрономию. Да и мне самому было интересно об этом почитать. Сейчас конец марта — а это самое лучшее время, чтобы наблюдать созвездие Девы. — Ты точно не с нашей планеты, — неодобрительно качает головой Цукаса. — Готов поспорить, что ты мне сейчас все звезды по порядку назовешь. — Ну смотри. Самая яркая звезда Девы — Спика… — Глаза Тенмы округляются ещё больше, уже точно становясь шарами. Камиширо нравится наблюдать за тем, как легко все эмоции отображаются на лице Цукасы; вот бы и он сам умел вести себя так открыто, уверенно и непринуждённо, как делает это его самый заветный друг. Искренность — одна из главных вещей, что привлекали его в Тенме. — Ладно. Всё же самая яркая звëздочка передо мной. И если какую-нибудь Спику я могу наблюдать где-то совершенно далеко, за пределами нашей планеты, и лишь в определённое время суток, то ты здесь всегда. — «Я ценю это». Руи резко замолк. Подобные слова ему даются очень нелегко — к тому же это вовсе не то, что говорят друг другу друзья каждый день. Камиширо было трудно понять, что натолкнуло его на такую «поэтично-романтичную» фразу; возможно, это лишь влияние весны и приятной меланхоличной обстановки. Тенма, поражённый, застыл. Он, было, приоткрыл рот, чтобы что-то ответить — вероятно что-то наподобие «ты прав! На планете Земля звезда — я!» — и все-таки промолчал. Он лишь сел обратно на холодные камни, служившие для парней своеобразной скамейкой, и с осторожной неловкостью, совсем аккуратно, вовсе не уверенно положил голову на плечо Камиширо, словно бы боясь, что его оттолкнут. Но этого не могло произойти. И если бы тогда кто-нибудь увидел Руи со стороны, то этот «кто-то» никогда бы не понял, чем тот страдает, ведь сейчас его взгляд выражал лишь безмерное влюбленное счастье, море, наполнение покоем и одухотворенным блаженством. — У созвездия Девы, кстати, как и у любого другого, есть своя легенда, в основе которой заложен миф. Он гласит, богиня справедливости навсегда покинула Землю, потому что разочаровалась в людях из-за их глупых, низменных поступков, жадности и корысти. Она вознеслась на небо и стала созвездием. «Мне кажется, будь у тебя созвездие, оно было бы самым ярким и в сотни раз более известным, нежели какая-то там Большая или Малая Медведицы», — на этот раз Камиширо не хватило силы духа произнести это вслух, — но он обязательно потом запишет собственную же неозвученную мысль. На всякий случай. — Ого! Блин, мифы, космос и всякие там вселенные вообще не по моей теме, но это звучит от тебя интересно. — И если переставить «от тебя» и «интересно» местами, эта фраза звучала бы куда интимнее, нежели сейчас. Парни так и сидели под открытым небом, наслаждаясь весенней свежестью, бескрайним, таким далёким, но таким манящим холодным светом множества звёзд небом и простым присутствием друг-друга. Руи был готов поклясться, что он будет помнить этот томный момент ещё целую вечность. — Мизуки? — с дрожащим вздохом произносит Камиширо, пока всё его тело медленно покрывается муражками, а пространство в комнате заполняется чёрным туманом, просачивающимся в каждую щель, в том числе и внутрь Руи, отправляя все его спутавшиеся мысли в плотную пелену бесконечного забвения; в голове звенело, и этот звон обретал чужой, далёкий, уже совершенно забывшийся голос странного парня со светло-розовыми волосами. — Мизуки, ты пришёл? Голос старого друга становятся всё отчётливее, но все эти звуки никак не могут превратиться в разборчивые мысли, словно они разбиваются о какую-то призрачную преграду ещё на стадии оформления. — Мизуки. Я знаю, что ты здесь, — кривая улыбка искуссаных губ и одурманивающий холод, начиная с головного мозга и пробирающий до костей. Руи знал, что его первый лучший друг его никогда не покинет. Перед глазами Камиширо проносятся до боли знакомые и одновременно с этим такие расплывчатые образы, и он старается отыскать в них знакомый понимающих взгляд невинных глаз. Ведь Акияма никогда не был виноват в том, что с ним так поступили. Да, он действительно ничего не мог с этим сделать. А Руи мог помочь. — Но ты не помог. Что-то тяжелое сковывает ознобшие руки Камиширо, заставляя того чувствовать постоянно преследующий фоновый стыд с удвоенной силой; это леденящее душу чувство въедается в каждый миллиметр, каждую клетку его тела. И это действительно больно. Ему всё ещё жаль. — Руи? — а это уже другой голос. В какой-то степени отрезвляющий, и, наверное, живой. Но Камиширо всё ещё находится где-то не здесь; его унесло совершенно далеко, но не вперёд, а куда-то в незавершенное прошлое, ставшее неотъемлимой частью настоящего, и неясно, что из этого есть, а чего нет. — Его ждёт та же участь, Руи. — Руи! — уже прозвучало куда громче и напористей, а его заледеневшее плечо тут где цепко схватила чужая, обжигающая своим слишком реальным теплом рука, и этот контраст быстро распространяющимся теплом почти разгоняет весь этот застывший перед Камиширо поток скверны. — Ты чего, а?! Руи лишь растерянно хлопает глазами и собирается уже развернуться на Цукасу, когда тот сам встаёт рядом с Камиширо. С крыши школы можно было увидеть множество серых, безликих домов, заполняющих огромное пространство своей статичностью; даже новостройки казались чём-то отштампованным, безжизненным. Но даже на таком устоявшемся полотне можно было увидеть что-то, отзывающееся приятным теплом внутри; кофейня, в которую они с труппой порой заглядывали после собраний; вдалеке — какой-то заброшенный дом, в который они как-то раз выбирались с Цукасой. И после этого выхода Тенма всегда намертво отказывался ходить в подобные места, а Руи действительно забавляло то, как сильно Цукаса боялся такого рода «заведений». Где-то за двориком школы знакомая тропинка, по которой они всегда вдвоём возвращались домой. Бескрайнее синее небо давило своей ясностью, а весеннее солнце сегодня будто-бы утратило всю свою яркость, и лишь вяло, без привычной щедрости светило. Потому что это его обязанность. Потому что «так надо». Интересно, а почему светится Цукаса? — Всё хорошо. Я просто немного задумался, — с натянутой скромной улыбкой кивает Руи. «Всего-то снова словил пару глюков». — Не доверяю я в последнее время твоим «просто задумался», — как-то нервно отшучивается Тенма. — Но раз ты так говоришь, то я поверю. — Скажи мне, — неожиданно резко произносит Камиширо, — насколько живым ты себя чувствуешь? Руи делает пару шагов назад, слегка присаживаясь на перила, и откидывает голову. Ветер играет в его волосах, веки прикрываются, а сам парень делает глубокий вздох, будто бы ему мало воздуха. — …Э? — растерянно переспрашивает Цукаса, явно озадаченный столь внезапным и неоднозначным вопросом. Его широко раскрытые глаза на свету сверкают, словно сплав чистой меди и золота. На фоне этого вялого города и скучного неба он выглядит как самое настоящее солнце, а не то фальшивое, что на небе. — Ну… я чувствую себя живым, пока могу дарить улыбки другим людям. Приносить счастье и радость и есть моё главное предназначение, как будущей звезды! — Ты такой забавный, Цукаса. — Это могло звучать как сарказм, но в словах Руи не было скрыто ни доли иронии. Или почти. — Неужели тебе действительно не жалко раздавать свой свет другим людям? Ты не боишься? —…Нет? — Тенма задумчиво чешет голову; этот жест происходит каждый раз, когда Камиширо решает начать подобные «странные», пытливые разговоры. — Чем больше я отдаю, тем больше я получаю. Я просто рад быть. — Мне кажется, что у тебя правильная позиция, Цукаса. — Лёгкая, едва заметная усмешка проскользнула на лице Руи вместе с тенью сожаления. — Ты реален, и это заслуживает уважения. —…Отойди от этих перил уже, — Тенма слегка делает паузу, по всей видимости смущённый такими словами Камиширо; Руи всегда умел (в положительном ключе) задеть что-то внутри Цукасы. — И мне, вообще-то, интересно узнать и твой ответ? — Я? — Руи открывает глаза и меланхолично смотрит в небо, не особо-то и спеша отходить от краю; в конце-концов, под пристальным взглядом Тенмы и после длительной паузы он всё же отходит обратно к Цукасе со смешком. — Я чувствую себя реальным. С тобой. Они никогда не изъяснялись друг-другу в любви и назывались «лучшими друзьями», хотя Камиширо и считал, что это нечто высшее, чем какая-то там в привычном понимании обывательская любовь. Возможно, это была зависимость, и больше Руи не мог скрыть для себя этот столь очевидный факт. Но помимо неё каждый раз он чувствовал какую-то абсолютно неземную, космическую связь, словно бы их запястья оплетали невидимые нити, неизбежно ведущие друг к другу. Хотелось рассказать этому человеку всё на свете и посвятить ему всю планету, всю вселенную, весь бесконечный космос. — Я, кстати, тебе не говорил, но мы с классом отправляемся в поездку, — как-то не в тему, резко оповещает Цукаса и дополняет: — на неделю. — Ого, — отзывается Руи, заслышав в голосе Тенмы нотки едва уловимой, хорошо скрываемой вины. — И когда же? — Завтра вечером нас забирает автобус… я жду не дождусь! Мы должны будем посетить много выставок, музеев, побывать в горах… даже сходим на мюзикл! Я очень давно никуда не выбирался, — глаза Цукасы предвкушающе засветились. — Ну-с, хорошо вам повеселиться, — улыбается Камиширо. — Буду ждать фотографии! Уверен, ты найдешь там много чего интересного. — Конечно найду, — поспешно кивает Тенма. — Я же ведь не кто-то там! Обещаю, я буду часто писать тебе. Чтобы ты не скучал здесь в одиночестве. — А я и не одинок, — неоднозначно произносит Руи, когда розоволосый силуэт снова мелькнул перед глазами. — Не волнуйся. Давай тогда завтра погуляем напоследок, чтобы не скучать друг по-другу хоть немного дольше. И всюду снова этот запах смерти; в воздухе стоит ужасный смрад, наполненный полным отчаянием. Тысячи образов вертятся перед усталыми, требующими простого покоя глазами. Все голоса сливаются в один гудящий, протяжный и жалобный вой. Видимо, с его болезнью только так: либо с учащением таких приступов, нежели без, но с постоянным желанием умереть. Смешно и грустно. Этот «эксцентричный» шум забирает буквально всё его внимание, не давая сосредоточиться на том, что сейчас действительно важно: разработка проекта для труппы, учёба, подготовка к приезду родителей и так далее. Наверное, он снова всех подведёт. Когда это началось? Со смерти бабушки, с самоубийства Мизуки? Или ещё раньше? Когда Руи позволил себе начать чувствовать всë это скопившееся дерьмо без выбора «шагнуть назад», отступить и вернуться туда, когда всё было хорошо, или же, по-крайней мере, не так плохо? Приступы дереализации никогда не приходили одни. Они несли за собой галлюцинации, навязчивые мысли и желание исчезнуть, раствориться из-за простого человеческого непонимания, что сейчас происходит вокруг и насколько это реально. Иногда Руи казалось, будто бы рядом с ним никого нет, и он сам себе выдумал абсолютно всех тех людей, которые его окружают. Очередной вопрос «насколько всё это реально» пришёл к нему и сегодня, на крыше. И если кому-то он кажется больше риторическим, то Камиширо задавался им каждый день, пытаясь найти ответ в том, что делает, с кем общается. А когда он снова и снова не находил ответ, то терялся и весь смысл. Ему просто нужно то, что всегда будет заставлять чувствовать себя реальным. То, что всегда будет напоминать о важности и о смысле. То, благодаря чему картина перед глазами не будет сплошной смолью. Что-то яркое, ослепительное, как вспышка света глубокой зимней ночью; ему нужен маяк, ему нужен тот, кто не даст утонуть. Но кто же это? Из поля зрения ускользнуло нечто важное, нечто ценное и нечто тёплое, оставив в душе настоящий сквозняк. В попытке забыть всё, что было, Руи будто-бы сам забылся. Забыл то, что нельзя было забывать. Вроде бы он что-то ждал… нет, кого-то. Но почему же он не дождался? Зачем он пытается что-то забыть? Что произошло? Камиширо помнит, как недавно потерял телефон, от безделья включил новости и увидел, что какой-то автобус разбился. Он не понимает, почему это заставило его вновь окунуться в эту дыру. Но было ли это реальностью? Или же он сам себе выдумал, что кто-то где-то там разбился? Что произошло? Что происходит? — Я умер. — «Нет, молчи, молчи, просто заткнись. Умоляю». — Умрут и остальные. — Мизуки Акияма, катись к чертовой матери отсюда! — этот агрессивный вопль был больше похож на бессильный, жалобный рык отчаяния и ненависти. Ему не нужно было лишние напоминание о том, что он ничего не может сделать и ни на что повлиять. Руи пытался забыться от всех этих образов, от тревоги, от постоянного чувства вины за то, что он ничего и не делает. Ничего, что можно было бы назвать полезным, ничего, за что бы его могли похвалить. Наверное, мешать антидепрессанты с алкоголем было весьма глупой затеей. Но об этом нужно было думать раньше. — И что это? — холодный, осуждающий голос, пока Камиширо держит сумку с её вещами. Небольшая. Видимо, приехала ненадолго. Слава богу. — Почему такой беспорядок, Руи? Я не пойму, ты когда в последний раз убирался? — Недели две назад, — он надменно-задумчиво чешет затылок. — Да мне просто лень было, мам. Я же так сильно увлечён учёбой! Разве ты не видишь? На самом деле Руи не мог вспомнить, когда он в последний раз убирался. Это делал кто-то за него? — Неужто у тебя такой усталый вид и синяки под глазами как раз потому, что ты, не покладая рук, готовишься к экзаменам? — женщина скривила губы и неодобрительно нахмурилась. — Мне что-то не очень верится. Тебя давно никто не контролировал. — А твой новый мужик тебя контролирует? — какая-то неистовая затаенная ярость заставила Руи произнести это, и пусть он понимал, что так не стоило делать, но поиграть на чужих нервах всё же хотелось; если на тебя напали, то нужно защищаться. — Как только вышла замуж за него, так вообще перестала ко мне приезжать и звонить. А я ведь твой единственный родной сын. — Я твоя единственная родная мать, — женщина, на удивление, не пошелохнулась, но в её глазах бешено метались молнии, и Камиширо улыбнулся, будто бы одобряя сам же свои действия. Проследив за тем, как она скрестила руки, защищаясь, за тем, как напряглось всё её тело, за тем, как её рот еще больше и скривился, он сделал вывод о том, что ему всё же удалось её задеть, почувствовав удовлетворение. И Руи был рад. — Забавно получается, правда? — довольная улыбка не сходила с его лица. — Я тебе деньги зачем высылаю? Я знаю, что ты пил. По твоим глазам всё видно… — Пил, — невозмутимо кивнул Руи. — Такое бывает иногда. Просто хотел проверить, что будет, если нарушить запрет психиатра. — Ты… — глаза женщины стремительно округляются и наполняются жгучим презрением. Отвращением. Сначала она пятится назад, но затем под действием какой-то неведомой силы бросается к Камиширо, с яростью давая тому пощечину. — Что за психиатр?! — Самый обыкновенный, мам. Твой сынок совершенно не дружит с головой, и школьный психолог решил записать его на психиатру. Прикинь, я даже на учёте стою! — ехидно отвечает Руи, прищурив блестящие нездоровым безумством глаза. Женщина молчит несколько секунд, поражённая, не в силах произнести ни слова. Онемевшими губами она все-таки выдаёт: — я всегда знала, что с тобой что-то не так… но не думала, что ты станешь психом. Она со всех ног выбегает из дома, будто из квартиры, в которой случился пожар. — Пока, — бросает напоследок Руи, когда слышится щелчок ручки. Её уход оставляет привычную, ласковую пустоту и покой. Всё как и должно быть. Он снова один, и это самый правильный расклад событий. Он должен быть один. Если она всегда пытается просто откупиться от сына, то пусть поймёт, что ему это не надо. Он превратился в того, кого можно ненавидеть. В того, о ком действительно можно забыть. А сумку так и не забрала. Камиширо на дрожащих ногах садится на пол и трясущимися руками медленно расстегивает молнию. Внутри сумки — три пачки печений, две литровых бутылки газировки, дорогая шоколадка, небольшой набор посуды, сборник по биологии, кое-как всунутый, смятый плед и тёплая толстовка. «Спасибо, мам». Он вяло, всё так же дрожа встаёт и растерянно подходит к зеркалу. В его глазах застывают слезы, а победоносная улыбка наконец сходит с лица. Камиширо прикладывая руку к щеке, на которой ещё не исчез отпечаток пощёчины. И Руи действительно любил. Но порой она делала так больно. Где-то в другой комнате раздаётся звонок, на который Камиширо вовсе не обращает внимания. Ему неважно, кто это. Ему неважно, что этому человеку нужно. Ему просто хотелось раствориться; не имея ничего, он будто потерял всё. — Мизуки, а ты даже после смерти отличный собеседник, — смеётся Руи, делая глоток. — Ты никуда не уходишь и не покидаешь меня, как бы я тебя не называл. Неужели тебе ещё не надоело в моей компании? — Но ты же сам хочешь моего присутствия. — Акияма улыбается по-теплому. Как в детстве. Как во времена младшей или средней школы, где ещё не было никаких явных проблем, когда дома тебя ждали родители, когда мама готовила тебе суп на обед после тогда казавшихся тяжёлыми шести-семи уроков. — Поэтому я здесь. — Мы будто с тобой снова на крыше, когда за нашими спинами перешептывается полшколы, мол, «этот розовый точно гей, а его фиолетовый дружок наверняка такой же». Когда кидали тебе нелестные записки в шкафчики, когда исписали тебе парту, а я исписал свою за компанию... дети так жестоки. — Я всё помню, — кивает Мизуки и с некой задумчивостью поднимает взгляд на потолок. Нет, это не потолок. Сверху них точно открытое небо. С миллиардами звёзд и неизвестных планет. — Ты помнишь, как ярко светило солнце? Ты помнишь вкус той клубничкой жвачки из ларька? Ты помнишь, как волновались над первой не отличной оценкой? — Да, — коротко отвечает Мизуки. — Мы с тобой отлично проводили время. До того момента, как ты позволил мне умереть. — А?... — непонятливо, растерянно переспрашивает Руи и вздрагивает. — О чем ты?... — Неужто ты забыл? Ты меня убил. «Я. Его. Убил». — Так почему же ты сейчас сидишь здесь, на кухне, со мной? Мизуки, ты ведь ненавидишь меня, так? — Ненавижу, — кивает парень. — Всей душой. И я лишь хочу, чтобы ты тоже умер. — Мне... стоит умереть? — Стоит. Ради чего или кого ты вообще живёшь? Что-то яркое, искреннее и тёплое всплывает в сознании Камиширо, но он никак не может понять, что это. Или кто. Нет, ничего он не забывал. Он просто сам себе навязал то, что у него есть какой-то смысл жизни, при этом продолжая гнить и разлагаться изо дня в день. — Так действительно будет лучше? — Однозначно будет. Руи улыбается, когда пустая бутылка выпадает из его рук на пол и с треском разбивается о холодный кафель. Ему всё равно на осколки. Наконец ему помогли принять решение. Он заперт в четырёх стенах. Отсюда нет выхода. Видимо, конец выглядит именно так. Белые, безликие стены, окружившие его. Хочется позвать на помощь, но здесь никого нет. Хочется кричать, но все слова теряют свой звук и застревают где-то в горле. — Руи, Руи! Черт бы тебя побрал... я здесь! Камиширо резко бросает взгляд назад, и перед ним появляется расплывчатый, со временем становящийся всё отчётливее светящийся силуэт. Это... — Ты... здесь? — неверя произносит Руи, пока страх окутывает его со всех сторон, заставляя отрицать всё то, что он сейчас может видеть и слышать. — Но ты же должен был умереть! — Умереть пытался ты, — неодобрительно качает головой призрак. — А я жив. И пытаюсь вернуть к жизни тебя. Что-то до боли знакомое, манящее, жаркое, словно поверхность раскалённого Солнца — точно спустившаяся в его личный ад Звезда. Этот обжигающий свет распространяется по всему карцеру. К нему медленно, но постепенно возвращаются все воспоминания, которые он так старался забыть последнюю неделю. До безумия глупо и несносно. — Но ведь автобус... разбился... я видел всё по новостям, ты меня не обманешь, как Мизуки... — его голос дрожит и он кидается в сторону силуэта, пытаясь за него уцепиться, но ему не хватает сил, и он попросту не дотягивается, падая на колени. Больно. — Какой автобус, твою мать?!... Ты совсем свихнулся?! Ты мне смерти желаешь или что?! Я тебе писал, звонил, присылал фото... а ты меня намеренно игнорировал! Почему, Руи? Я, — голос дрогнул, и казалось, что Цукаса вот-вот заплачет, — я очень за тебя волновался. И не зря. Я не знаю, что с тобой происходит, и уже пожалел о том, что в принципе куда-то уехал с классом. Я с самого начала знал, что что-то пойдёт не так... и совершил огромную ошибку. Ты был на волоске от смерти... — Ты умер! — на этот раз с нескрываемой яростью, смешанной с горечью кричит Камиширо, пряча собственные слезы. Скрывать свои чувства всегда получалось легко, и он всегда делал это на автомате, но почему-то сейчас всё внутри будто бы уже было заполнено, и запихнуть туда новые эмоции было нельзя. Лед тронулся, и вся вода вытекает из берегов реки, заполненной донельзя, наружу. Боли нет места. — Мизуки... Он тоже умер, но я его до-сих пор вижу. Я уже пытался поверить в то, что он жив. На этот раз я не совершу таких ошибок! Цукаса застывает в немом шоке. Их обоих трясёт и колотит; некоторое время он не может произнести ни слова, поражённый и остолбеневший. Спустя секунд тридцать полного бездействия он тряхнул головой, сжал руки в кулаки и сделал шаг вперёд, остановившись в метре от Руи, который нелепо пытался проползти навстречу Солнцу. Камиширо несколько раз пытается подняться на ватных ногах, но все его попытки оборачиваются тотальной неудачей, и тогда Цукаса подаёт ему руку. С помощью неё Руи, наконец, удаётся встать. И он бы точно снова упал, если бы Тенма не поддался вперёд и крепко-накрепко заключил Камиширо в объятия. Тепло. Приятно. Руи с сомнением, осторожно заводит руки за спину парня, обнимая в ответ. Он мог поклясться, что слышит, как стучит быстро чужое сердце. Словно в этот стук было заложено всё упорство, словно туда было заложено такое незнакомое стремление жить и биться до конца. Даже если Тенма врёт, то хотя-бы в сознании Руи он всё ещё жив, и он бы сделал всё на свете, чтобы этот звук никогда не прекращался. Всё, чтобы Цукаса оставался здесь, внутри него, навсегда. Чтобы их объятия никогда не прекращались, чтобы их руки отныне никогда не смогли расцепиться. Камиширо не знал, стучало ли его собственное сердце, но его это вовсе не волновало; пока он чувствует, как неумолимо горит чужой пожар, то и сам мог, наконец, поддаться, и загореться чем-то живым и искренним. — Я не знаю, что ты себе навыдумывал, пока я был в поездке, но сейчас мы с тобой возвращаемся домой. — Голос Тенмы звучал решительно и настойчиво, несмотря на то, что его силуэт постепенно расплывался и отдалялся. Черт, черт, черт! Только не это! — Домой?... Руи просыпается, окружённый медсёстрами. Капельница. Палата. Больничная койка. А ведь он так и не сделал ракету для Эму. просто побудь со мной, сегодня я никакой просто не оставляй меня одного хочешь, давай воткнём какое-нибудь кино только не оставляй меня одного [ дурной вкус — не уходи ]