Найди меня, ищи-ищи

— Полковник. Хорошая поездка? Добро пожаловать в Кэмп-Слеер, — протягивает руку Джейсон, щурясь от заглядывающего и под кепку солнца. Дружелюбный жест в качестве приветствия, которым, каждый знал, первый лейтенант награждал всех при личном знакомстве. Если поначалу только изредка и некоторых, то в последние дни — с особой старательностью и прилежанием. А как иначе. Кто-то, смотрящий со стороны, мог бы думать, что лейтенант, как многие, немного оттаял после окончания основных боевых действий и полученной передышки в несколько дней с последнего назначения, найдя наконец место дружелюбной улыбке и приветственному слову вместо одного сурового тона и команд. А Джейсон… для него — как иначе, если чувство чего-то грядущего подводило его все ближе к крайности с каждым новым днем. А вот сегодня, в день пополнения на базе, буквально заходилось стонущим в ожидании вихрем. Все то же чувство, большую часть жизни невнятно мнущееся где-то на периферии, будто бы его и не было вовсе, в последние несколько лет резко взметнувшееся и поставившее его самого в ряд со всеми остальными «счастливцами», которых ни с того ни с сего вырывало с места и тянуло, как на привязи, в неизвестность, навстречу тому или той единственной, с которым кто-то там свыше составил вас загодя, еще до самого рождения и чуть ли не зачатия родителями в пару. Джейсон определенно не понимал других людей: как что-то может настолько лишить воли, чтобы ты как миленький снялся с насиженного места и сиганул в неизвестность, как возможно настолько заранее прописать судьбу каждого конкретного человека. Не понимал, пока его самого не приложило с первой волной дополнительно открывшихся пунктов вербовки с агитацией на контракт. Напряжение окутало его плотным слоем, зудя в каждом движении налипнувшей на кожу пленкой, провожая каждую мысль назойливым жужжанием, пока это не стало раздражающе походить на ломку в самом ее начале, только вместо дозы было конкретное место, до которого надо было дойти. Серьезно, Колчеку ли, срывавшемуся в свое время раз за разом, было этому сопротивляться?.. Ведущее ощущение свернулось довольным клубом чувства нахождения в правильном месте, стоило сдаться и шагнуть в верную сторону. В это время примерно Джейсон понял, что ведет его не в определенном направлении даже, как к одной конкретной точке, а к событиям, которые так, окольными путями должны приблизить его к его человеку. И то, куда его все это вело через учебку и годы, соленый океан с переброской в чужую страну, ему совсем не нравилось. Чувство тогда просто утихло, компактно заделавшись под кожей, иногда подтягивая ослабший поводок — так, чтобы не расслаблялся теперь уже офицер КМП. И время шло, и кончились организованные прямые столкновения, и все, кого мог встретить в этой стране из сослуживцев, прошли мимо, напомнив мимоходом, что связывает людей не для романтически возвеличенного в книгах и фильмах «долго и счастливо» в безбедной жизни на гражданке, а так, как придется. Придется — повезет, потянет тебя вдруг на соседнюю улицу, столкнешься там с улыбающейся синеглазой девчонкой из Бруклина, приехавшей с подругами на побережье. А случится — дернет в перестрелке к группе, в поддержку которой вас прислали, к жмущемуся к земле мужику, позицию которого собираются походя накрыть издали ведущимся огнем; протянешь руку, схватишь дернуть от осколков. И замрешь, намертво вцепившись в своего человека. Дернувшее вперед привязью чувство ликует, под кожей прорастает, вьется черными узорами метка у обоих. А осколки летят, осколкам плевать на две застывшие фигуры. Они секут кожу, плоть, их догоняют пули. И два парня — как та пара на обрушении моста, годы назад попавшая в объектив камеры. Тоже недвижима, вместо летящих с присвистом, бьющих осколков — осколки конструкции, накрывающие с головой. И также намертво сцепленные руки, также прикипевшие друг к другу взгляды. И нет в этом никакой романтики, как бы об этом не разносили в новостях, только зазря погибшие люди, которых дернула невовремя связь, спутав после по рукам и ногам. Джейсон, пока вокруг не утихают бои, подрывы, перестрелки, боится того же. Боится, что дернет однажды, и он безвольно кинется наперерез чему угодно, чтобы загубить себя и подставить еще одного человека. Но все проходит. Утихает понемногу. Не до конца, конечно, но сам он уже не стоит в пекле, не смотрит на тех, кому не повезло. И ощущение ожидания чего-то становится громче именно в это время. Щекочет ребра, заставляет переступать с ноги на ногу, сжимать вплотную губы, поглядывая из-под козырька по сторонам. Пусть чертова связь, пусть галимая химия — Джейсону все же интересно, кто этот человек. Его человек, за которым забросило его на третьем десятке в горячую точку за километры от родного побережья. И Джейсон всерьез намерен встретить этого человека, сжав его руку прежде, чем обоих застигнет врасплох обстановка. На деле самого его первым делом встречает самоубийственное желание шагнуть в упор к дулу калаша, быстро вышибающее из головы логичные мысли и все представления о том, как это происходит. Даже когда земля трескается, он с диким усилием может думать только об одном — не шагнуть навстречу, не протянуть руку, чтобы неловко не застыть при падении, однозначно заламывая руку о выступ или ломая себе шею. Вторым делом, после обнаружения себя на дне образовавшейся расщелины, кроме песка во рту его встречает осознание. И понимание того, что гибель на пару с незнакомцем, но каким-никаким заочно товарищем — это еще не худшее, что, оказывается, может поджидать. Иракец. Его человеком оказывается долбаный иракец с красным командирским росчерком на своей республиканской каске. А чувство взвивается, встает на дыбы, пробирая до неприятной дрожи в загривке и тянущей пыльной сухости во рту. Оно все еще бесстрастно завывает и требует от Колчека идти, искать, тянуться навстречу в ущерб здравому смыслу только сильнее — оттого, наверное, что все же не коснулся этого… иракца. Это чуть ли не выходит на физические ощущения, непозволительно отвлекая в такой-то ситуации, когда нужно вслушиваться, реагировать и бежать на пределе возможностей. При следующей встрече в пещерах сорваться вперед и схватить за руку мешает только вновь поднятое оружие, смотрящее на него. То, что стоит перед ними именно тот, кто был наверху, услужливо подсказывает связь. Первым опускает пистолет иракец, едва различимо подаваясь и продвигаясь вперед, составляя ногу, но дальше замирая. Его ведь тоже наверняка тянет так, что с ума сойдешь — глушит звоном звуки, пульсом бьет в висках и уголках глаз, раздражающими пятнами скрывая полный обзор, срывая дыхание как при затяжной пробежке в снаряге. Тут уже дела нет до того, узнают остальные из группы или нет; времени, чтобы легкомысленно и дальше избегать контакта, никто не может себе позволить. Лучше сейчас, пока относительно безопасно, когда зрение сузилось до тоннельного, а дыхание застряло в глотке. Джейсон тоже опускает рывком автомат, не видя, не слыша остального, даже своих шагов, и тянется, пока поднятая ладонь не хватает чужое предплечье ближе к локтю, сразу крепко сжимаясь. Мир, до этого сузившийся до одного человека, окончательно стирает все окружение, глуша под ноль. При этом не то что осколка, пули не заметишь — ринется из темного угла тварь, будет двигаться сигналящая фура — ты ни черта не узнаешь. Остается только лицо, глаза, к которым Джейсон прикипает своими, забывая, зачем нужно двигаться, моргать, дышать. По руке, по венам или вдоль них от ладони проползает что-то ощутимое, как будто прорастают витой тонкой проволокой стебли. Грудь обдает жаром, опаляет кости, но стихает быстро до греющего тепла и трепета, подзуживаемого ненормально быстро сокращающимся сердцем, вылезшим из глубины груди куда-то вперед. В карих глазах напротив от зрачков расплывается что-то такое же, как внутри Колчека, горячее и трепещущее, делая те и без того чернее черного. В этом действительно есть что-то мифическое и волшебное. Что-то из химии, наверняка. Ощущается, выглядит со стороны это почти как наркотик, и почти — не потому, что инъекция, таблетки или порошок лучше. Потому что от одного этого прикосновения прошибает хлеще, чем в любом приходе, при этом также давая по мозгам и восприятию. Медленно жар утихает в глухое тепло, воздух прорывается полноценным вдохом по горлу, а одеревеневшие пальцы, сжатые на руке, вздрагивают. Еще через секунду Джейсон понимает, что может моргнуть, и отстраняется, тут же срывая в сторону взгляд, боясь осознанно смотреть в чужие глаза. Вместо этого отрешенно как-то глядит на собственную руку, наконец отпустившую шершавую ткань. Смотрит на растянувшиеся от запястья, там, где иногда через кожу просвечивают сосуды, черные яркие линии, лениво изгибающиеся на манер вен, едва-едва теряющиеся только к внутренней стороне локтя. Отпечатанная теперь до конца жизни метка о принадлежности кому-то. Снова опасливо замереть заставляет неожиданно громкий вздох со стороны. За опущенным козырьком стоит другой мужчина. Его метка — под рукавом, там, куда пришлось прикосновение, но видеть ее Джейсон не хочет. Не хочет видеть вообще ничего связанного с этим человеком, потому что, раз нет теперь тянущей необходимости, контактировать больше не нужно. И знать даже на каплю больше о нем Колчек ничего не желает, чтобы не укреплять и без того состоявшуюся связь своими руками. И ведь боится того, что это вообще может произойти. Он прячется за кепкой, отворачивается и ни на метр ближе к иракцу не подходит. Объясняться перед свидетелями произошедшего — с Ником и полковником — нужным не считает, да и они все без того видят и понимают, тоже ничего не спрашивая и позволяя лейтенанту отгородиться от пленного как можно дальше. Джейсон не хочет знать, что на деле они думают о подобном, кем воспринимают теперь Колчека, оказавшегося повязанным с иракским солдатом из самой Республиканской гвардии. Ведь причина-то какая-то есть. Должна же быть она для того, чтобы все три десятка, километры, сама война не оказались хоть сколько-нибудь значимыми в выборе конкретно этого человека. Просто с чего вдруг, за что? Неужели Колчек похож на того, кто вступит в сговор с врагом ради какой-то непонятной цели?.. Цель же обнаруживает себя довольно быстро, и выживание даже может показаться достаточным для оправдания. Для оправдания другими Колчека, ведь что крепче свяжет людей кроме угрозы страшной смерти от когтей, заражения и клыков? Когда в тесном кругу перед дверями полковник предлагает взять двоих иракцев с собой, Джейсон впервые с того момента сталкивается глазами с солдатом напротив. Это нетребованное оправдание, которое так и читается в голосе Кинга, в мельком брошенном взгляде Никки в его сторону, раздражает до боли в сжатых зубах. Джейсону не нужно это сочувствие, жалость к ударившей таким образом по лицу судьбе, не нужны эти мягко-успокаивающе смотрящие черные в темени глаза. — Как по-мне, лучше сейчас пристрелим. Не нужно будет после беспокоиться за свои спины, — резко бросает он, неотрывно глядя на иракца и не опуская оружия, готовый в секунду перевести то от иракца в берете на своего. Связь его уже не тянет так ощутимо. По сравнению с ранним волочением на привязи этого же дня она почти не заметна, ее можно списать на мелкий раздражитель. Кончить обоих сейчас — действительно лучший вариант. Никаких проблем для команды. Никаких проблем для Колчека. Просто конец этой нелепой связи. Впившийся неотрывно в глаза взгляд, плотно сжатые губы. Ровное дыхание, щекотящее кожу над верхней губой с выступившей испариной, давление на сгиб пальца спускового крючка. И обрывающий намерение крик приближающихся по их следу тварей. Джейсон не намерен признавать хоть как-нибудь, что это промедление, это решение не стрелять позже покупает его жизнь. Оказаться в одиночку в пустых коридорах хуже намного, чем в компании именно его иракца. Единственное, что он может принять — это содействие для спасения жизни. Не спасение друг друга. Не помощь из-за связи. Никакого романтизма этой корежащей ошибки, только и только одна цель — выжить самому и добраться до своих. Обсуждать с Османом произошедшее с ними двумя он не собирается тем более, что показывает всем своим видом и намерением держаться за спиной иракца с винтовкой наизготовку. Во избежание. Чтобы не расслаблялся и не думал себе ничего лишнего, потому что черкотины у них на руках ничего не меняют и изменить не могут. Уж точно не для иракца. Осман услужливо не поднимает эту тему даже отдаленно, даже намеком. Зато, сколько не грози и не игнорируй, заговаривает об общем, о себе, к Джейсону даже лезть пытается с вопросами. К его чести, не только язык распускает, но и прикрывает вовремя, прицельно добивает тварь, когда Джейсон оказывается не в выигрышном положении, зажатый прущей к его голове и горлу тушей. За протянутую руку он хватается без раздумий, только после отмечая задерживающуюся хватку и взгляд, переходящий на его неприкрытое предплечье. Выдергивает руку и обжигает ответным взглядом глаза в глаза — ни слова. И идет вперед, одернув одежду и перехватив оружие, первым, чтобы не видеть ничего в ответ — ни неловкий жест рукой, ни чертовы глаза, ни выражение лица, заложенное в нахмуренных бровях, ни что-то другое. Ловит только краем уха запоздалый приглушенный вздох и шуршание песка под ногами, когда Салим идет следом. У водопадов тот отстает, может, чтобы перевести дыхание после спуска — у него-то креплений при себе нет для альпинистских выкрутасов, только свои руки да ноги, — а может, и правда для того, чтобы заняться рассматриванием не то книжки-удостоверения, не то бумажника. Джейсону совершенно не нужно знать, что там нового углядел Осман, но он не может ни уйти вперед, ни игнорировать просто-так задержку. Чуть приблизившись, через плечо видит только фотографию пары, наполовину скрытую за чужим пальцем. Действительно, что толку смотреть на свое же лицо. — Жена? — краткий вопрос вырывается прежде каких-нибудь глубоких размышлений. Сам открывшийся факт вызывает у Джейсона непонятное до конца чувство, но приятным он его назвать не может точно. Хотя на что ему обижаться — будто не знает, как люди встречаются, у них появляются дети, заводятся семьи. Кто б стал ждать какого-то непонятного морпеха все свои годы… — А ты хочешь об этом говорить? Теперь, — справедливо осекает его Салим. Джейсон молча поджимает губы. Чувство неприятно проворачивается внутри. Салим продолжительно смотрит на него, не поворачиваясь прямо, а потом отводит глаза обратно и захлопывает бумажник, прежде чем протянуть руку и выпустить его, давая свободно упасть в потоки воды на тихое недоумение Колчека, не понимающего теперь ничего. — Нет, Джейсон. Мне — не жена, — все же подает сухо голос Салим, обходя его и идя вперед. А у Джейсона становится куда больше одного вопроса, который хочется задать вопреки своему же нежеланию затрагивать что-то личное, но озвучивать который он не рискнет. Потому что все еще должен держаться подальше, потому что уже обозначил свою позицию и непересекаемое расстояние между ними. Салим нарушает эту установленную чужими руками дистанцию сам, когда снова заговаривает о себе на границе с обнаруженными ими остатками непонятных сооружений. И, когда тот обращается к нему с вопросом, Джейсон замирает, опять остановившись на чужих глазах. Кажется, все так и подталкивает высказаться, вытолкнуть и без того подступающее откровение на поверхность, зная точно, что вот этот человек не осудит. Потому что Колчек действительно знает, что не осудит, и метки тут уже ни при чем. Но он вовремя душит свернутые и готовые выскочить слова глубоким вдохом, отворачиваясь от глаз в сторону каменистых просторов и переводя тему. Он ничего не обещает. Он не бросится на помощь, если будет высок риск, не будет рисковать собой, чтобы попытаться вытащить иракца, если не будет уверен, что это не будет грозить ему самому. Салим выслушивает это и принимает, но неожиданно усмехается, качая головой. Говорит, что если и потребуется кому-то помощь, то точно уж не ему. И заглядывает в глаза, касается рукой плеча, улыбается так, шутя. Джейсон смотрит на это и костерит себя за громкое сейчас желание довериться. Отмахивается от руки и надеется, что все это со стороны Салима значит, что и тот не бросится на помощь, если будет осознавать, что придется рисковать. Джейсону это не нужно. Он не хочет тянуть за собой человека. Он не хочет, чтобы за ним кого-то тянуло. Особенно этого человека, особенно так, особенно из-за этого. Связь не должна значить ничего. Только не связь, а все эти слова, прозвучавшие что вслух, что в одних мыслях, не значат в итоге ничего, когда позади оказывается Салим. Риск в этом виден невооруженным взглядом, не нужно быть для того первым лейтенантом. Все доводы оказываются нерабочими. Связь, ощущения — один ли черт, если Джейсон по итогу все равно срывается назад, чтобы вытащить Османа из западни. Как бы он не хотел держаться дальше и не лезть, все равно доверяется, пускай действием, а не словом, подставляя спину. Он до сих пор не знает, почему. Что тогда подтолкнуло его — дернувший кратко поводок или это был исключительно он сам. Они выбираются. Салим на прощание протягивает руку, за которую уже не так страшно схватиться, потому что не проберет до костей. Связь, когда он уходит, уже не натягивается, молчит, окончательно утихнув и не собираясь дергать вслед. Джейсон еще долго бессмысленно разглядывает черные линии на руке. Больше его никуда не тянет. Может, это — наконец то время, чтобы успокоиться и перестать куда-то бежать на ведущей привязи без оглядки. А может, просто пришло время искать самому.