if we make it through december

Внутри меня все затаило дыхание. Все ждет, чтобы взорваться, как Рождество.

— Эсперанса Кордеро, из романа «Дом на улице Манго»

Инид звонят в середине декабря, почти через два месяца после отъезда из Невермора. Она сидит дома за столом, красит ногти в розовый оттенок, который никогда раньше не пробовала, когда ее телефон начинает звонить, а на экране высвечивается незнакомый номер. Ее первая мысль, паническая и нелогичная, — что это Аякс; что каким-то образом, после разрыва, он узнал ее номер и позвонил, чтобы накричать на нее или, что еще хуже, попытаться возобновить отношения. Эта мысль почти заставляет ее отмахнуться от звонка, но в конце концов она не может устоять. Любопытство убило волка, или как там говорится в этой старой поговорке. Она провела большим пальцем по экрану, стараясь не размазать свежий слой лака на ногтях, и нажала на кнопку громкой связи. — Алло? — Привет, Инид, — говорит голос на другом конце линии. Это холодный, нетерпеливый, недовольный голос с опасными нотками, и он знаком Инид так же хорошо, как ее собственное отражение. На лице блондинки появляется улыбка, быстрая и всепоглощающая. Они слишком давно не разговаривали — она думала, что во время каникул это будет происходить чаще, учитывая все, что случилось в прошлом семестре, но, видимо, даже серийного убийцы-оборотня и воскрешения из мертвых недостаточно, чтобы заставить Уэнсдей Аддамс оставаться на связи. — Уэнсдей? Подожди, это действительно ты? Ты купила телефон? — Нет, — отвечает Аддамс. — Он был подарен мне Ксавьером в попытке, как я могу предположить, романтического жеста. Улыбка сползает с лица Инид. Где-то глубоко внутри, по причинам, которые она не хочет до конца исследовать, она перестала радоваться тому, что Уэнсдей нашла себе парня, и вместо этого начала думать, что никто из них никогда не будет достаточно хорош для нее. Она объясняет это тем, что мальчик, с которым Уэнсдей целовалась в прошлом семестре, оказался хайдом, массовым демоном-убийцей. Да, именно так. И больше никак иначе. Если Инид все еще чувствует тошноту в животе, когда думает о Ксавьере и Уэнсдей — если мысль о том, что Ксавьер вручил Уэнсдей новый телефон, вызывает у нее тошноту в новой иррациональной форме — что ж, нет необходимости объяснять все это прямо сейчас. — Ксавьер подарил тебе телефон, — говорит Инид, и ее волнение немного утихает. — Довольно серьезная покупка, да? Что случилось с мальчиками, которые дарят девочкам украшения? Уэнсдей издает язвительный звук, и Инид снова улыбается от его фамильярности. — Вряд ли. У меня нет намерения когда-либо иметь с ним дело. Но телефон я сохранила. — Вот это сюрприз, — поддразнивает Инид. — Неужели Уэнсдей — Я отказываюсь быть рабом технологий — Аддамс наконец-то поняла, что социальные сети — это не так уж и плохо? О БОЖЕ МОЙ, значит ли это, что я могу сделать тебе аккаунт в Инстаграме? — Социальные сети, как я уже говорила, — это высасывающая душу пустота бессмысленного утверждения, — пренебрежительно говорит Уэнсдей. — Но я допускаю, что, возможно, есть несколько преимуществ в наличии телефона. Очень, очень мало. — О, да? Назови их. — Во-первых, — говорит Уэнсдей, — я могу общаться с теми редкими людьми, которых я не презираю полностью. Странное чувство наполняет тело Инид, проходя через нее, как электричество через провод под напряжением. Она помнит, что однажды уже испытывала подобное чувство — когда они с Уэнсдей нашли друг друга у ворот Невермора, усталые, грязные и покрытые кровью, и обнялись, словно конец света уже наступил. Инид тряхнула головой, пытаясь прогнать воспоминания. — Это так мило, Уэнсдей. В чем подвох? — Какие у тебя есть причины считать, что есть подвох? — Да, в общем-то, все причины. Мне бы хотелось думать, что ты звонишь мне, чтобы просто поболтать и посплетничать, потому что так поступают лучшие подружки, но я же знаю, что это неправда. Ты ничего не делаешь без какого-либо умысла. — Я польщена, — говорит Уэнсдей, и звучит так, будто она действительно это имеет в виду. — Отлично, тогда. Я звоню, чтобы пригласить тебя в поместье семьи Аддамс на оставшиеся рождественские каникулы. Глаза Инид расширились. Ей всегда было интересно, как выглядит дом Уэнсдей, но она решила, что у нее никогда не будет возможности узнать это. — Правда? Ты хочешь, чтобы я приехала? Ты уверена? Голос Уэнсдей приобретает оттенок нетерпения. — Конечно, я уверена. Ты же моя… соседка. Между словами Уэнсдей возникает малейшая пауза, отрезок пространства между «моя» и «соседка». Это такое место, где Инид может потерять себя, если не будет осторожна; она пытается не думать об этом. — О, — это все, что она может сказать. — И? Ты приедешь? Инид размышляет об этом в течение минуты. Она думает о своей семье, об их традициях, о рождественской елке в их теплой гостиной — а потом она думает об Уэнсдей Аддамс в шапочке Санты под омелой, и ее сердце складывается, как журавлик оригами. — Да, конечно, — говорит она, и волнение нарастает внутри нее по мере того, как она говорит. — Я с удовольствием приеду в гости. О, и я привезу все свои праздничные вещи: пушистые носки и пижамы, «Один дома» на DVD и… — Если у тебя есть какие-то мечты о том, чтобы заставить меня надеть тематическую пижаму, — перебивает Уэнсдей, — забудь о них прямо сейчас, иначе к твоему приезду в твоей комнате появится орда тарантулов. Брюнетка говорит серьезно, и Инид это знает, но все равно не может удержаться от смеха. Она скучала по угрозам Уэнсдей так же, как и по ее тихому дыханию во сне, по музыке виолончели поздним вечером и безумным щелчкам клавиш печатной машинки. — Как скажешь, Уэнсдей. Я так или иначе надену на тебя шапку Санты. — Я лучше погибну. — Наступает пауза, а затем Уэнсдей снова заговаривает. — Я признаю, что у меня есть один скрытый мотив, чтобы пригласить тебя в гости на праздники. Инид смеется, не удивляясь; вот она, та самая Уэнсдей, даже на расстоянии телефонного звонка и длинного побережья. — Какой? — Я сказала родителям, что у меня есть отношения, — говорит Уэнсдей небрежно, как будто это просто очередное предложение, а не удар молнии в сердце Инид. — Если конкретнее, с тобой. Рот Инид открывается, дыхание становится странно неритмичным. — Я…Ээээ, ты… что? Но я, я имею в виду, ты не… Я не… — Она ищет слова, получше, и ей удается придумать, — Ты не моя… не моя девушка. Мы не… не встречаемся. Это словесный эквивалент нагромождения семи машин, и ничто из этого не приходит на помощь. Инид стыдливо прикрывает глаза, надеясь, что телефон проглотит ее целиком и ей больше никогда не придется разговаривать с Уэнсдей. — Я знаю это, — говорит Уэнсдей, благосклонно игнорируя внезапную полную неспособность Инид формировать сложные предложения. — Я подумала, что мы могли бы использовать небольшую уловку. Мысли Инид бегут медленно, спотыкаясь о самих себя в попытке мыслить здраво. — Итак. Чтобы прояснить ситуацию, ты типа… просишь меня притвориться твоей девушкой? Тихий вздох с другого конца линии. — Да, Инид, именно об этом я и прошу. Постарайся не тупить. Инид сдерживает почти истерический смех. Она и Уэнсдей. Идея настолько безумна, что в ней есть смысл; она пытается представить себе это, и картина высыхает в идеальном живом цвете. Она вспоминает то, что сказала однажды Уэнсдей, в день, который, кажется, был одновременно очень давно и буквально вчера: «Мы работаем. Мы не должны, но мы работаем». Она тут же вспоминает о том живом чувстве в венах, когда Уэнсдей обняла ее в первый раз, и отталкивает его. Это не так важно сейчас. — Хорошо, — медленно говорит Инид. — Я сделаю это. — Хорошо. Кроме того, мои родители устраивают бал на Новый год. Они будут ждать, что ты там будешь. — Понятно. Я упакую красивое платье. — Очень хорошо, — говорит Уэнсдей. — И, Инид… — Да? — Спасибо. За то, что делаешь это. Слова ровные и монотонные, и звучат так, будто их вытащили из Уэнсдей, как кровь из камнейя даже не могу вспомнить русского эквивалента, если честно… но звучит это крайне забавно:). Инид, зная о значении этих слов, воспринимает их так, как они есть: настоящая благодарность. — Конечно, — говорит она, радуясь, что Уэнсдей не видит, как улыбка расплывается по ее лицу. — В любое время.

***

Ее родители, когда она говорит им, что не будет дома на Рождество, совершенно не обеспокоены этой новостью. Инид хотела бы сказать, что это стало для нее неожиданностью, но это именно то, чего она ожидала. Даже после того, как она начала обращаться, в ней все еще есть что-то, что живет как вечное разочарование в длинной тени ее матери. Дело, конечно, не облегчает тот факт, что ее обращение в Неверморе, похоже, было одноразовым. Прошло полнолуние, а Инид так и не смогла обратиться вновь. Стыд за это до сих пор жжет горло, как смола, всякий раз, когда она об этом думает. Неудивительно, что мать хочет от нее избавиться. — Передавай привет своей соседке и ее семье, — говорит ей мать, бросая на Инид взор краем глаза, пытаясь удержать разделочную доску, заваленную кроваво-красными стейками. — И постарайся быть хорошей гостьей. Инид тяжело вздыхает. — Я постараюсь, мама. — И, — продолжает мать, доставая полотенце для посуды и очищая свободной рукой кухонный стол, — захвати с собой приличную одежду. Я видела семью твоей соседки на родительском уикенде, и они кажутся слишком богатыми и модными для нас. Ты же не хочешь выглядеть среди них как оборванка. Может, тебе стоит убрать эти ужасные пряди из волос? Кончики пальцев Инид вспыхивают от раздражения, когти готовы вырваться наружу. Она сдерживает их с гримасой, которая быстро сглаживается в улыбку, когда мать снова смотрит в ее сторону. — Хорошо, мам. — Что хорошо? — спрашивает мать, бросая стейки в большую стеклянную посуду и доставая солонки. — Хорошо, ты будешь меня слушать? — Хорошо, я тебя слушаю, — говорит Инид. Затем, под вздох, — к сожалению. Тут раздается шум у задней двери, которая распахивается, и в кухню вваливаются два родных брата Инид и три двоюродных. Среди ее кузенов нет ни одной девочки. Инид глубоко вздыхает. — О, привет, мальчики, — весело говорит мама Инид. — Садитесь, ужин почти готов. Ребята громко радуются, а затем начинают бороться друг с другом, пока не спотыкаются и не падают в коридор кучей. Инид снова вздыхает, желая, чтобы хоть кто-нибудь в ее семье хоть на минуту стал милым и нормальным. — Ты уверена, что не хочешь остаться на Рождество? — спрашивает ее мать, не обращая внимания на рычание и крики, доносящиеся из коридора. — Приедет вся дальняя семья, и я бы с удовольствием рассказала им о том, как ты, наконец, обратилась. Возможно, это была случайность, но, по крайней мере, это произошло однажды. Последние остатки сомнений Инид в том, поедет ли она, растворяются в воздухе. Перспектива оказаться в окружении целой стаи членов семьи, желающих услышать о ее первом обращении, не может быть менее ужасной, особенно когда в глубине ее сознания живет томительный, постоянный страх, что ее превращение в Неверморе было именно таким: шанс, выпавший раз в жизни, обернулся удачей, которой никогда не суждено повториться. Ей не чужды неудачи, но это было бы выше ее сил. — Нет, мама, — говорит она. — Я в порядке. Я хочу поехать к Уэнсдей. — Затем, с легкой горечью в тоне, — ты даже не заметишь, что меня нет, правда. У тебя будут мои братья и кузены, в конце концов. — Это правда, — отвечает ее мать, почти не слушая дочь. — Ладно, собирай свои вещи, а утром я отвезу тебя в аэропорт. Инид поворачивается, чтобы уйти, но что-то задерживает ее в дверях еще на мгновение. Ее мать снова занята ужином, не обращая ни малейшего внимания ни на что другое. Пока Инид наблюдает, мать раскладывает стейки по массивным тарелкам. Она считает их: семь, по одному на каждого из ее родителей, братьев и кузенов. Для самой Инид ничего нет. Инид уходит из кухни и поднимается наверх, чтобы собрать вещи для поездки, ее ребра болят от обиды и злости.

***

Позже вечером Йоко пишет ей сообщение, впервые за два дня. Инид задается вопросом, как она может рассказать своей лучшей подруге о ситуации с Уэнсдей; зная Йоко, это приведет к двухчасовому разговору с анализом каждой детали и всех возможных исходов. Она берет в руки телефон, готовясь объяснить то, что не может объяснить даже самой себе, но оказывается, что ей и не нужно этого делать. Йоко Прости, что пропала!!! Родители вчера вечером сказали мне, что мы едем в Европу на Рождество и останемся там на ТРИ НЕДЕЛИ. Я собирала вещи как сумасшедшая. Я так взволнована, мы уже буквально в самолете. но в том месте, где мы остановимся, не будет сотовой связи:/// Я буду скучать по тебе, надеюсь, у тебя будет отличное Рождество.

Инид

О. МОЙ. БОГ!!! повеселись!!! привези мне сувенир!

кстати, я собираюсь на Рождество к Уэнсдей.

И я буду притворяться ее девушкой.

Йоко Ты что? Инид Синклер Что значит, ты будешь притворяться ее девушкой? Вернись сюда, мы еще не закончили говорить об этом, о боже, самолет взлетает, стюардесса кричит на меня ПОКА! СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТ- Инид смеется про себя, испытывая облегчение. Она уверена, что Йоко устроит ей настоящий ад из-за этого, когда вернется, но неважно. Это проблема для будущей Инид.

***

На следующий день полет в Массачусетс проходит спокойно и без происшествий. Инид сидит в кресле у окна, держа шторку полностью открытой. Под ней расстилается страна, бесконечный гобелен коричневого, зеленого и голубого цвета, и она задается вопросом, сколько жизней проносится мимо нее с каждой милей. Ей также интересно, смотрит ли кто-нибудь на нее снизу вверх. Видит ли кто-нибудь ее. Она беспокоится, причем уже не в первый раз, о том, что никто не видит. Ее телефон загорается на своем месте на столике для пассажиров, и Инид наклоняет голову, чтобы прочитать уведомление. Это сообщение от Уэнсдей. Уэнсдей Я послала Ларча за тобой в аэропорт. Ищи высокого и немного скорбного мужчину с табличкой с твоим именем. Не заблудись на выдаче багажа; я не верю, что ты не запрыгнешь на ленту транспортера, чтобы посмотреть, куда она ведет, или еще что-нибудь столь же глупое. Инид читает сообщение один раз, затем перечитывает его снова, даже не утруждая себя вопросом о логистике получения сообщения, находясь на высоте тридцати тысяч футов. Если кто и может это сделать, так это Уэнсдей. На лице Инид появляется улыбка, когда она смотрит на фотографию Уэнсдей на экране, прогоняя меланхоличную синеву прошедших минут. Она снова поворачивается лицом к окну как раз вовремя, чтобы увидеть проплывающее мимо золотистое облако. Когда тень от крыла самолета проходит над ним, золото плавно переходит в черноту.

***

Аэропорт Логан — это сплошной хаос, и Инид едва не потеряла конечность, пытаясь пробиться сквозь толпу людей, хлынувшую в очередь за Данкин Донатс у главного входа. Она благодарит себя за то, что взяла с собой только ручную кладь; если так обстоят дела в кафе, то она не может себе представить, как пробиваться через очередь на получение багажа. Она вытаскивает себя из дверей в зону выдачи и оглядывается вокруг, окруженная морем багажа и массачусетских номерных знаков. Вокруг нее во все стороны спешат люди: садятся в автобусы, прыгают в такси, запихивают сумки в микроавтобусы. Инид вспоминает текст, написанный Уэнсдей, и размышляет о том, как невозможно найти одного высокого, скорбного мужчину посреди этого беспорядка. Среди людей чувствуется беспокойство, перерыв в ритме спешки. Инид смотрит направо и понимает, что толпа быстро делится пополам, как море, разделенное какой-то неведомой силой. Она делает шаг ближе, поворачивая шею, чтобы лучше видеть. Что бы это ни была за сила, она должна быть почти божественной, чтобы управлять таким хаотичным скоплением людей. Последняя толпа рассеивается, и Уэнсдей Аддамс выходит вперед. Следом за ней идет человек с табличкой «Синклер». Он очень высокий, и Инид должна признать, что выражение его лица весьма скорбное. Но она почти не замечает его, потому что все ее внимание сосредоточено на Уэнсдей. Прошло всего два месяца с тех пор, как они виделись в последний раз, но Уэнсдей выглядит совершенно иначе: она стоит немного выше, а ее косы немного длиннее. На ней черный свитер поверх черного кружевного лонгслива, черная юбка и стандартные черные ботинки; несмотря на привычную монохромность ее наряда, вокруг нее какое-то сияние. Инид не может оторвать взгляд. — Ты пялишься, — говорит Уэнсдей. — Разве в моем внешнем виде есть что-то оскорбительное? — Что? Нет, я просто… нет, с тобой все в порядке. Я имею в виду, твое лицо в порядке. — Инид проводит одной рукой по волосам, смущаясь. — Я просто… В общем. Привет, соседка! — Удивительно красноречивый ответ, — говорит Уэнсдей, как обычно, бесстрастно. Инид инстинктивно тянется вперед, раскинув руки, но тут она вспоминает — это не их норма. Одного объятия два месяца назад недостаточно, чтобы изменить тот факт, что Уэнсдей не любит обниматься. Она начинает опускать руки, смущаясь, когда Уэнсдей делает нечто неожиданное, то, на что Инид едва смела надеяться: она делает шаг вперед и обхватывает Инид руками, неловко, но вполне отчетливо. Инид погружается в них, ее глаза непроизвольно закрываются. Она не была уверена, что у нее когда-нибудь будет это снова; она не была настолько наивна, чтобы надеяться, что одной безумной ночи и кровавой луны адреналина будет достаточно, чтобы сломать одну привычку и выработать другую, но вот они здесь — они снова вместе, падают в объятия друг друга, как это было у ворот Невермора, но с комфортом и без кровопролития. Она зарывается головой в плечо Уэнсдей, одна рука инстинктивно поднимается, чтобы прижать ее затылок, и позволяет остальному миру померкнуть на границах ее сознания. Уэнсдей отступает назад, ее глаза прикованы к левой стороне лица Инид. — Я не знала, что твои раны оставили шрамы. Инид подносит руку к щеке, стесняясь себя, несмотря на многочисленные ободряющие беседы, которые она проводила с собой перед зеркалом в течение последних месяцев. — О. Да. Они зажили довольно хорошо, но я думаю, что я застряла с тем, что от них осталось. — Ты должна радоваться, — говорит Уэнсдей. — Они были завоеваны с честью. Ларч прочищает горло, и они быстро расходятся. Инид смотрит на землю, чувствуя, как ее лицо пылает. Она не осмеливается посмотреть на Уэнсдей. — Пойдем, — говорит Уэнсдей. — Машина припаркована на пожарной полосе. Оставь свой багаж, Ларч заберет его. — О, — говорит Инид, с удивлением понимая, что шофер уже забрал ее сумку. — Конечно. Спасибо, Ларч. Ларч кивает, все с тем же скорбным выражением лица. У Инид от него мурашки по коже, и она мысленно записывает, чтобы держаться от него подальше. Машина, гладкая и черная, припаркована аккурат над нарисованной надписью «ПОЖАРНАЯ ЛИНИЯ: ОСТОРОЖНО». Уэнсдей открывает дверь и отступает назад, чтобы пропустить Инид вперед, а затем забирается следом за ней. — Инид, — тихо говорит Уэнсдей, наклоняясь ближе. Инид перестает любоваться дорогими кожаными сиденьями и пытается вспомнить, как дышать; Уэнсдей так близко к ней, настолько близко, что Инид может проследить длинный темный завиток ее ресниц. — Молодец. Думаю, объятия выглядели подлинными. И тут Инид вспоминает: схема, обман. Она здесь как подруга и соседка Уэнсдей, но она также здесь как фальшивая девушка Уэнсдей — и, судя по довольному выражению лица Уэнсдей, третья из этих вещей является самой важной. Это то, на что согласилась Инид. Это не должно было причинять боль. Но все равно больно. Уэнсдей садится на свое место, осанка идеальна и отточена, и поворачивается, чтобы посмотреть в окно. Ее нога прижимается к ноге Инид; даже сквозь два слоя одежды Инид чувствует, что прикосновение жжет ее, как клеймо. — Признаюсь, не страшно снова увидеть тебя, — тихо говорит Уэнсдей, слова звучат достаточно мягко, чтобы не покинуть заднее сиденье. Инид украдкой смотрит на нее. Она все еще смотрит в окно, но вокруг ее рта появляется легкая мягкость, которая для Инид так же хороша, как ослепительная улыбка. — Я тоже рада тебя видеть, — говорит Инид и старается не придавать значения своему ответу.

***

Они едут больше часа, и Инид погружается в полубессознательное состояние; она проснулась рано, чтобы успеть на свой рейс, и не спала в самолете. Она то погружается в сон, то выходит из него, не осознавая ничего, кроме тепла Уэнсдей рядом с ней, пока шины машины не загрохотали по гравию и пальцы Уэнсдей не коснулись ее колена. — Просыпайся, — говорит Уэнсдей, но в ее приказе нет обычного повелительного тона. — Мы приехали. Я не хочу, чтобы ты это пропустила. Инид моргает, дезориентированная, а затем осознает свое положение: она прислонилась к плечу Уэнсдей, ее голова прислонена к изгибу ее шеи. Ее волосы растрепаны и беспорядочны, больше похожи на кучу соломы, чем на что-либо еще, и она уверена, что ее рот был открыт, пока она спала. — О, Боже, — пробормотала она. — Прости. Я не хотела засыпать на тебе. Уэнсдей просто смотрит на нее с нечитаемым выражением лица. Инид не успевает больше ничего сказать, как машина огибает поворот на кажущейся бесконечной подъездной дорожке, и в поле зрения появляется поместье Аддамсов. — О, вау. Поместье высотой в три этажа и абсолютно черное, оно возвышается на фоне темнеющего неба, как какое-то огромное и ужасное чудовище. Мансардные окна с острыми углами выходят из крыши, как зубы из пасти акулы; в центре башня тянется к облакам, словно пытаясь притянуть их к земле. Массивные входные двери обрамлены подробными железными завитками, а круговая дорожка, ведущая от гаража к краю двора, выложена чистым обсидианом. Другими словами, это очень страшно и очень готично. Инид легко может понять, почему Уэнсдей получилась такой, какой получилась. Сейчас Уэнсдей смотрит на нее, ее лицо тщательно скрыто, но Инид может сказать, что она ждет реакции. — Твой дом, — говорит Инид, — очень депрессивный и очень жуткий. — Спасибо, — говорит Уэнсдей, похоже, искренне довольная. — Я рада, что тебе это нравится. — На самом деле это не должно было быть комплиментом, но ладно. — Инид открывает дверь машины и выходит на гладкую черную подъездную дорожку, хватая свою сумку с заднего сиденья, прежде чем Ларч успевает до нее добраться. — Эм, это могилы там? — Кладбище, — поправляет Уэнсдей. — Кладбище — это участок для захоронений, специально прикрепленный к церкви. Да, с каждой стороны дома есть кладбище. У моего прадеда было много жертв, которых он считал слишком особенными, чтобы расстаться с ними после убийства. — Уэнсдей поднимает руку, делает манящий жест. — Пойдем, я покажу тебе все, как только мы окажемся внутри. Инид поднимает голову, пока они идут по черно-серебристой дорожке к парадным дверям, сомневаясь, что даже ее силы оборотня хватит, чтобы открыть их, но оказывается, что ее сомнения были излишними. Уэнсдей просто поднимает одну руку, когда они подходят, и двери распахиваются, движимые какой-то невидимой силой. — Вау, — говорит Инид. — Это так миленько. Уэнсдей смотрит на нее пустым взглядом. — Что именно? — Нет, это миленько. Ты что, серьезно никогда не видела этот фильм? — Я не смотрю современные фильмы, — чопорно говорит Уэнсдей. — «Дрянные девчонки» — это даже не современный фильм! Он вышел в 2004 году. Это же целая вечность назад. — Инид прикусывает нижнюю губу, внезапно нервничая по какой-то причине, когда она добавляет, — Мы должны как-нибудь посмотреть его вместе. Каждый должен увидеть его хотя бы раз в жизни. — Хм, — говорит Уэнсдей, звуча крайне неубедительно, и сердце Инид падает. Затем, когда она переступает порог, Уэнсдей оборачивается и говорит, — Может быть. Если ты пообещаешь посмотреть один из моих любимых фильмов. — О, отлично, — с опаской говорит Инид. — Какой твой любимый? Наверняка это какой-нибудь претенциозный черно-белый фильм с французским или испанским названием, которое переводится как «Ночь одержимости вечным злым демоном 3» или что-то вроде этого. О, да ну нафиг. Внутри поместье Аддамсов, если это возможно, еще более впечатляюще жуткое. Потолок высокий и сводчатый, возвышающийся над их головами, как устье собора. Фойе инкрустировано чередующимися черными и белыми плитками, а замысловатая черная лестница величественно поднимается на второй этаж. На закругленном куполе потолка изображен скелетный корабль, плывущий по темному и бурному морю. Здесь тоже холодно. Инид рада, что надела один из своих теплых свитеров с флисовой подкладкой; она уверена, что через несколько минут превратилась бы в сосульку. — Здесь просто морг, — говорит она и тут же жалеет об этом, когда Уэнсдей снова выглядит довольной. — Ты собираешься устроить мне большую экскурсию? Она хотела пошутить, но ничуть не удивилась, когда Уэнсдей выпрямила свою и без того безупречную осанку, заложила руки за спину и начала говорить официальным голосом экскурсовода. — Поместье Аддамсов, — говорит Уэнсдей, — было построено в девятнадцатом веке моим предком, Андромедусом Аддамсом, для его жены Лукреции. Первоначальное здание было вдвое меньше, чем сейчас, с менее сложной архитектурой. Поместье занимали три поколения семьи Аддамс, прежде чем оно ненадолго перешло из наших рук и стало принадлежать обычным гражданским для использования в качестве приюта. — В глазах Уэнсдей появляется блеск нездорового интереса, когда она говорит эту часть, и Инид немного беспокоит, что она находит это очаровательным. — Однако через десять лет лечебница закрылась, и… — Уэнсдей, это твоя девушка? Инид оборачивается, все ее чувства приведены в состояние повышенной готовности в этой нервирующей новой обстановке. Она успевает наполовину выпустить когти, прежде чем видит источник голоса: маленького и немного пухленького на вид мальчика, который сильно напоминает ей Юджина, если бы Юджин отказался от очков и пользовался лаком для волос. — Инид, убери свои когти, — говорит Уэнсдей. — Пагсли, не лезь не в свое дело, а то я снова наполню твою кровать ночными ревунами. Пагсли бледнеет. — Уэнсдей, не надо. Я две недели не мог заснуть, когда ты сделала это в прошлый раз. — И кто в этом виноват? Инид подавляет смех, втягивает когти и протягивает руку. — Привет, Пагсли. Я Инид — и да, я девушка Уэнсдей. — Слово странно звучит в ее устах — не потому, что оно не подходит, а потому, что оно подходит слишком сильно, как будто титул «девушка Уэнсдей» — это старый кардиган, который Инид надевает впервые за долгое время, чтобы понять, что он все еще идеально сидит. Пагсли деликатно пожимает ей руку, затем долго рассматривает ее. Его взгляд менее напряженный, чем у Уэнсдей, но почему-то более неловкий. — У тебя странные волосы, — заявляет он наконец. — И слишком яркие. — Уэнсдей, cariñо, это она? Это твоя возлюбленная? В фойе появляются родители Уэнсдей, такие же высокие и устрашающие, как и в родительский день. Инид тяжело сглотнула, борясь с желанием съежиться и спрятаться. — Здравствуй, — говорит мать Уэнсдей, одаривая Инид улыбкой гораздо теплее, чем она ожидала. — Я Мортиша. А это Гомес. Мы так рады наконец-то познакомиться с тобой как следует. Инид машет им рукой, чувствуя себя невероятно неловко. — Здравствуйте. Я Инид. — Мама, — ровно говорит Уэнсдей. — Отец. Это Инид Синклер. Мы сейчас поднимемся наверх, где останемся до ужина. Не беспокойте нас, и даже не думайте пытаться подслушивать. Не говоря больше ни слова, Уэнсдей поворачивается на пятках и начинает подниматься по лестнице. Инид следует за ней, бросая на родителей Уэнсдей взгляд, который, как она надеется, выражает одновременно извинение и просьбу не быть расчлененным. — Может, мне, ну, знаешь, поговорить с ними? — спрашивает Инид, торопясь поспеть за Уэнсдей, которая уже повернула на вершине лестницы и несется по массивному коридору, освещенному вереницей факелов. — Я хочу произвести хорошее первое впечатление. — Ты сделаешь это во время ужина, — говорит Уэнсдей. — Поверь мне, ты захочешь избегать разговоров с ними как можно дольше. Это похоже на то, как если бы тебя заперли в тюремной камере с привидениями и сотней бешеных кошек. И тебе не нужно волноваться; ты уже произвела хорошее первое впечатление. Инид чуть не споткнулась о собственные ноги. — Тебя запирали в тюремной камере с привидениями? С бешеными кошками? — У меня было интересное детство, — говорит Уэнсдей, как будто это все объясняет. — Вот, это моя комната. Она открывает черную лаковую дверь и заходит внутрь. Инид следует за ней, стараясь выкинуть из головы неприятный образ сотни бешеных кошек.

***

Комната Уэнсдей — именно то, что представляла себе Инид: кабинет в темноте, чистый, как склеп. Это расширенная версия ее комнаты в Неверморе — стены и потолок выкрашены в темно-черный цвет, а два высоких окна из костяной кладки выходят с одной стороны на лес, а с другой — на огромное озеро в глубине поместья. На кровати — черные шелковые простыни, развернутые поверх черного атласного пледа, идеально заправленного, а две черные подушки лежат у изголовья из черного дерева с вырезанной в деревянных завитках стаей воронов. Это бесконечно темно и продуманно, и одним словом — Уэнсдей. — Так вот на что похожа внутренняя часть твоего разума? — спрашивает Инид, лишь отчасти шутя. Уэнсдей присаживается на край кровати. — Более или менее, хотя в моей комнате гораздо меньше крови и убийств. Инид подходит к книжной полке, которая тянется от пола до потолка, и наклоняет голову набок, чтобы прочитать имена авторов на корешках: Шелли, По, Райс, Ле Фану, Пруст, Дикинсон. Рядом с книжной полкой стоит элегантный письменный стол; на нем стоит печатная машинка Уэнсдей, а также стопка исписанных страниц. Рядом старомодный граммофон стоит на своем круглом столике рядом с проигрывателем и стопкой больших квадратных альбомов с пластинками. Виолончель Уэнсдей стоит в углу, опираясь на металлическую подставку. Единственным украшением комнаты являются две настенные полки, заполненные дополнительными книгами, и небольшая картина над кроватью, на которой изображен скорпион под полумесяцем. Инид, в своей розовой толстовке и синих трениках — единственное цветовое пятно в бесконечном черно-белом пейзаже. В целом, это именно то, чего Инид ожидала от Уэнсдей. Но это не отталкивает, не настораживает, как это было, когда Инид впервые вошла в их комнату в Неверморе и поняла, что Уэнсдей полностью лишила цвета одну сторону. Теперь это кажется знакомым, почти успокаивающим, как будто она открыла дверь и вошла прямо в сердце Уэнсдей. Она быстро отгоняет эту мысль. Ничего хорошего не выйдет из поэтического рассказа о своей фальшивой возлюбленной. — Итак, — говорит она, в основном, чтобы отвлечься. — Нам, наверное, стоит договориться о некоторых правилах для всего этого дела. Я думаю, мы должны быть на одной волне… ну, ты понимаешь. Всякое такое. — Всякое, — повторила Уэнсдей, задумавшись. — Что именно ты имеешь в виду? — Например… — Инид чувствует, как румянец распространяется по ее лицу, обжигая уши и скулы. — Физические штучки. Держаться за руки. Другие вещи. Уэнсдей кивает, не обращая внимания. Инид еще никогда не была так благодарна за отсутствие видимых эмоций у другой девушки. — Физический контакт — это нормально, — решает Уэнсдей. — Ты можешь взять меня за руку или обнять, если считаешь это необходимым. Хотя я ненавижу публичные проявления привязанности и обычно предпочла бы сделать себе лоботомию, чем участвовать в них, я понимаю, что они будут необходимы для того, чтобы реализовать наш обман. Что касается других вещей, мы перейдем этот плохо построенный мост, когда придем к нему. Инид кивает, наполовину разочарованная, наполовину с облегчением. — Эй, могу я спросить тебя кое о чем? Почему ты сказала своим родителям, что мы встречаемся? — Мои родители, по какой-то причине, всегда считали меня несколько проблемной. После событий в Неверморе они стали беспокоиться обо мне больше, чем когда-либо. Они были категорически против того, чтобы я когда-либо вернулась туда. Однако когда я рассказала им о тебе, они решили, что это хорошее влияние. Отец даже прослезился, когда я объяснила, что ты спасла мне жизнь. Инид потянулась к шраму над бровью, коснувшись его рефлекторно при воспоминании. — Основываясь на этой реакции, — объясняет Уэнсдей, — я решила, что твое присутствие успокоит их, поэтому я сказала им, что мы состоим в отношениях, чтобы они перестали беспокоиться обо мне и позволили мне вернуться в Невермор в следующем семестре. Я бы, конечно, так или иначе вернулась, но я бы предпочла избежать утомительного конфликта. — О, так теперь ты хочешь вернуться в Невермор, — говорит Инид, чуть самодовольно. — Забавно, ведь когда ты только попала туда, ты умирала от желания уехать. — Не надо неверно истолковывать мои причины. Только за первый семестр Невермор предоставил мне жуткую тайну, серийного убийцу и возможность ежедневно пытать десятки моих так называемых сверстников, не опасаясь законного возмездия. Конечно, я бы вернулась. — Хм. Как скажешь. — Уэнсдей сейчас выглядит особенно убийственно, поэтому Инид переходит к следующему, — твои родители считают, что я оказываю хорошее влияние? — Да. Почему ты так улыбаешься? Инид радостно пожимает плечами. — Мне нравится, когда меня любят, и мне нравится, что я нравлюсь твоим родителям. И мне нравится, что я нравлюсь тебе настолько, что ты рассказала им обо мне. — Конечно, я рассказала им о тебе, — нетерпеливо говорит Уэнсдей. — Ты моя соседка по комнате. И не воспринимай одобрение моих родителей как комплимент; это ставит тебя в одну категорию с кактусами, публичными проявлениями привязанности и итальянской оперой. — Я не возражаю, — отвечает Инид, а потом на секунду задумывается. — Ладно, опера — это уже чересчур, но все же. Мне нравится знать, что я нравлюсь твоим родителям. Уэнсдей качает головой, но в этом движении есть что-то почти ласковое. По крайней мере, Инид думает, что это нежность; возможно, это просто принятие желаемого за действительное. Она думает, что бы еще сказать, когда из другого конца комнаты раздается скребущий звук, и Вещь вскакивает, проскакивает по столу и прыгает на кровать. — Вещь! — восклицает Инид. — Как дела? Я скучала по тебе! — Я тоже по тебе скучал, — подает знак Вещь. Он показывает на Уэнсдей, потом снова на Инид. — Без тебя не весело. — Вещь, — спокойно говорит Уэнсдей. — Я конфискую твой маникюрный набор. Вещь вздрагивает, затем запрыгивает на плечо Инид. Оборотень смеется, поднимает свою руку для удара кулаком, который Вещь с радостью отбивает. — Мы должны наверстать упущенное, приятель. Хочешь накрасить друг другу ногти и посплетничать? — Да, — отвечает Вещь. — Сейчас! — Он спешит обратно к столу и открывает один из ящиков, доставая Q-образные палочки и флаконы с лаком для ногтей. Уэнсдей смотрит, сложив руки на коленях. — Это довольно грубо с твоей стороны — тебе нравится Вещь больше, чем я. Инид смотрит на нее, прослеживая глазами темные и элегантные линии ее профиля, и думает: Если бы это было правдой… — Прости, Уэнсдей, — говорит она вслух, поддразнивая. — Может быть, если бы ты когда-нибудь покрасила мне ногти, ты бы мне больше понравилась. Обычный хмурый взгляд Уэнсдей становится еще шире. Вещь простукивает что-то слишком быстро, чтобы Инид могла уследить, и Уэнсдей бросает на него взгляд. — Я не хочу, — твердо говорит она. — За это ты можешь купить себе увлажняющий крем на этой неделе. — Что он сказал? — спрашивает Инид, стараясь говорить непринужденно, а не так, будто ей отчаянно интересно узнать, было ли это что-то о ней. — Что-то, что Вещь не будет повторять, если не хочет потерять палец. — Уэнсдей встает с кровати, доставая свою виолончель. — Я позволю вам двоим наверстать упущенное, пока я буду репетировать. Слово «порепетировать» не дает покоя губам Инид. Она проглатывает его и смотрит, как Уэнсдей уходит с виолончелью и нотной тетрадью, затем вздыхает и поворачивается к Вещи. — По крайней мере, у меня все еще есть ты, — говорит она. — Ладно, какой цвет ты хочешь на этот раз? Вещь стучит пальцем по темному, искрящемуся голубому цвету, затем ложится на кровать. Инид откупоривает бутылку и начинает красить, изо всех сил стараясь не обращать внимания на звуки классической музыки, разносящиеся по воздуху.

***

В комнате для гостей в северном крыле холодно и сквозняки, а кровать напоминает арктическую тундру. Инид дрожит, свернувшись клубочком под одеялом. Ранее она почувствовала облегчение, когда Уэнсдей умудрилась прервать ужин, заявив, что Инид нужна ночь, чтобы побороть смену часовых поясов перед очным допросом, но теперь она жалеет о каждом мгновении, которое могла бы провести где-нибудь еще, кроме этой кровати. Серьезно, здесь холодно. Даже самой пушистой пары носков Инид недостаточно, чтобы согреться. Она плотно закрывает глаза, надеясь, что сможет заставить себя заснуть усилием воли, и только начинает погружаться в полубессознательное состояние, как из угла комнаты раздается резкий свистящий звук. Инид резко вскидывает голову, все пять органов чувств напрягаются, чтобы определить угрозу. Что-то пронеслось мимо нее в холодном порыве ветра, достаточно близко, чтобы коснуться её волос, но она сдержала вскрик. — Эй? — говорит она, стараясь яростно зарычать, а получается что-то близкое к испуганному хныканью. — Кто там? Еще один холодный порыв ветра проносится мимо с жутким звенящим звуком. Волосы на затылке Инид встают дыбом. — Кто бы там ни был, вам лучше уйти прямо сейчас, — говорит она. — Я оборотень, и если понадобится, я обращусь. — Если смогу. Еще больше холода, еще больше ветра. На этот раз по комнате разносится звонкий смех, отдаваясь эхом в углах. Решимость Инид, которая и без того была хрупкой, полностью ломается. Она вскакивает с кровати и бросается вон из комнаты для гостей, бежит по коридору, пока не добегает до двери Уэнсдей, и бешено стучит в нее. Она открывает дверь и видит Уэнсдей, босую, одетую в длинную черную ночную рубашку, с волосами, заплетенными в косы. — Инид? — Моя комната, — задыхается Инид. — Я думаю, в ней водятся привидения. Комната для гостей? Скорее, комната призраков. — Призраков не существует; это просто упыри. С тобой все будет в порядке. — Ты поселила меня в комнате с упырями? Нет. Не. Не-а. Я не буду спать в кровати с призраками. Уэнсдей бросает на нее недовольный взгляд, затем распахивает дверь шире, чтобы впустить ее внутрь. — Хорошо. — Подожди, — говорит Инид, наблюдая, как Уэнсдей забирается обратно в свою кровать. — Что… — Залезай или исчезни, — говорит Уэнсдей. — Выбирай. Инид медленно забирается под одеяло, ее сердцебиение оглушительно стучит в ушах. Постель Уэнсдей намного теплее, чем в комнате для гостей, а одеяло пахнет ею, как чистый резкий запах мыла и тяжесть серого неба перед началом дождя. Этого достаточно, чтобы голова Инид закружилась в новом направлении, которое она не может объяснить. — Спасибо, — шепчет она, не веря, что может сказать что-то еще. — Накройся одеялом, и я позабочусь о том, чтобы ты никогда не проснулась, — отвечает Уэнсдей. — Спокойной ночи, Инид. Она переворачивается на спину и закрывает глаза, ее дыхание быстро входит в ритм сна. Инид переворачивается на бок, лицом от нее. Но даже тогда ей требуется несколько часов, чтобы заснуть.

***

Инид просыпается дезориентированной, все еще частично потерянной во сне, в котором она бежала по бескрайнему полю лаванды. Солнечный свет середины зимы слабо проникает сквозь тяжелые черные шторы у окна, ослепляя ее; ее зрение на мгновение превращается в золотистую дымку, и она моргает, пока оно не приходит в норму. И тут она вспоминает, где находится, и чуть не падает с кровати. С кровати Уэнсдей. Уэнсдей все еще спит рядом с ней, лежа на спине. Инид бросает на нее взгляд, чувствуя себя виноватой. Она сотни раз видела Уэнсдей спящей, но никогда так близко. Уэнсдей мягче во сне, резкие черты ее лица сменяются расслабленными изгибами. Ее косы за ночь распустились, и прядь волос падает на одну сторону лица; пальцы Инид сжались от внезапного желания аккуратно заправить ее за ухо. Инид никогда раньше не видела Уэнсдей с такой стороны: стены опущены, охрана ослаблена. Это что-то вроде наблюдения за тем, как ночное небо переходит из черного в голубое. — Я чувствую, как ты пялишься, — говорит Уэнсдей, не открывая глаз, и Инид отшатывается от нее так быстро, что на этот раз она действительно падает с кровати. — Я не знала, что ты не спишь, — бормочет она, снова вставая на ноги и потирая локоть. — Боже, у тебя неудобные полы. — Спасибо. — Это не было… неважно. — Инид переходит в ванную. — У тебя есть запасная зубная щетка? Кажется, я забыла свою. — Посмотри в шкафу под раковиной, — отвечает Уэнсдей, слова несколько приглушены дверью между ними. — Будь осторожна. Водяные василиски могли снова заползти в трубы. Инид осторожно открывает шкаф и берет чистую зубную щетку из металлического держателя — она вся черная, даже щетина. Конечно. — У тебя и водяные василиски есть? Сколько монстров живет в этом доме? — По последним подсчетам, триста семь, — говорит Уэнсдей, проскальзывая в щель между дверью и рамой и присоединяясь к Инид у раковины. — Хотя, возможно, количество изменилось. Зима — это сезон размножения для многих из низших видов. Инид игнорирует тот факт, что они стоят плечом к плечу перед раковиной из черного мрамора, их отражения в зеркале прижаты друг к другу, и они чистят зубы вместе, как настоящая пара. Не то чтобы это было чем-то особенным; такое уже случалось десятки раз. Но то было в Неверморе, напоминает она себе, а это — в доме предков Уэнсдей, в ее личной ванной комнате. Уэнсдей откладывает зубную щетку и берет чашку, и только тогда Инид понимает, что стояла, как идиотка, с неподвижной щеткой во рту. Она быстро выплевывает пену зубной пасты и ополаскивает рот холодной водой из крана, который по форме напоминает дракона, выгнувшего шею. — Я бы спросила, почему у тебя на всей мебели вырезаны причудливые животные, — говорит Инид, кладя свою зубную щетку в серебряную стойку рядом со щеткой Уэнсдей, — но должна признать, что раковина с драконом — это очень круто. — Архитектор, отвечавший за последний ремонт поместья, имел склонность к мифическим существам, — объясняет Уэнсдей. — Его съел озерный кракен, прежде чем он закончил работу. Глаза Инид расширяются. — В озере есть кракен? — Только маленький, — говорит Уэнсдей, как будто это делает его менее страшным. — Он меньше сорока метров в длину, что официально классифицирует его как низший экземпляр своего вида. — Размер не имеет значения, — протестует Инид. — Кракен есть кракен. Уэнсдей замолкает, пристально изучая Инид. Блондинка, которая до этого момента была довольно холодной, чувствует, как вся кровь в ее теле внезапно становится горячей. Перемена настолько резкая, что это почти как обращение. — У тебя тут зубная паста, — объявляет Уэнсдей. Инид проводит рукой по уголку рта. — Здесь? Уэнсдей качает головой и наклоняет голову к Инид, раздумывая. — Ниже. Инид снова вытирает губы, едва осознавая, что делает. Уэнсдей сейчас так близко к ней, ее черты лица чисты и сияют в свете ванной. На ее челюсти застыла капля воды; Инид завидует этой капельке. Из глубины дома доносится громкий звон колокольчика, четкая и яркая нота, которая эхом отражается от стен и делит момент надвое. Инид почти механически движется назад, размышляя, не сводит ли ее с ума пребывание в этом поместье. Наверное, так и есть, думает она, другого объяснения странным новым эмоциям, которые она испытывает в последнее время, нет. Другой голос, тот, что живет где-то глубоко внутри нее, шепчет, что эмоции, может быть, и странные, но совсем не новые. Инид давит на этот голос, пока он не умолкает, а затем поспешно выходит из ванной. — Этот звонок был сигналом, — говорит Уэнсдей, в ее тоне звучит нотка покорности. — Приготовься к худшему. Инид поднимает бровь. — Смерть от озерного кракена? — Хуже, — мрачно говорит Уэнсдей. — Завтрак с моими родителями.

***

Завтрак проходит в столовой поместья, которая представляет собой не столько комнату, сколько большой зал, в центре которого стоит полированный стол из дубового дерева, достаточно большой даже для двадцати человек. Инид с трудом может осознать все это. Для нее завтрак — это мероприятие, состоящее из одной тарелки, которое происходит на тесной и грязной кухне, полной братьев, сестер и споров. Для семьи Аддамс это завтрак из трех блюд, который проходит в комнате в пять раз больше, чем весь дом Инид. Мортиша сидит во главе стола, справа от нее — Гомес, слева — Пагсли. Уэнсдей садится рядом с братом, а Инид остается стоять, не зная, должна ли она сбалансировать стол и сесть рядом с Гомесом или последовать своему инстинкту и сесть рядом с Мортишей. — Сюда, — тихо говорит Уэнсдей, указывая на место рядом с собой. На фоне черной скатерти сияет желтый отблеск; в отличие от всех остальных мест за столом, посуда на столе рядом с тарелкой Уэнсдей золотая, а не серебряная. Это место для нее приготовила Уэнсдей. Осознание этого факта расцветает в груди Инид, и ей приходится бороться с волной внезапно нахлынувших эмоций. Еда появляется на столе в бесконечном потоке тарелок, все подается невидимыми руками. Инид расширяет глаза в сторону Уэнсдей в жесте «что происходит» и получает в ответ обычный немигающий взгляд. — Ладно, что ж, — говорит Инид под вздох. — У них есть слуги-призраки. Абсолютно нормально и совсем не странно. — Итак, — говорит Мортиша, фиксируя свой взгляд на девушку. — Инид, не так ли? Расскажи мне о себе. Я бы хотела узнать больше о девушке, которая так увлекла мою дочь. Инид чуть не подавилась кусочком бекона при слове «увлекла». Рядом с ней тело Уэнсдей едва заметно напряглось. Для любого другого человека это движение осталось бы незамеченным, но Инид читает его, как страницу из любимой книги. — Мама, пожалуйста, — говорит Уэнсдей. — Ты и так меня смущаешь, не усугубляй это допросом моей девушки. Слова Уэнсдей падают на Инид, как звезды. Она впервые назвала Инид своей девушкой, и, услышав это, блондинка почувствовала себя так, словно выпила бутылку бензина и уронила зажженную спичку на язык. Боже, да что с ней такое? Это фиктивные отношения, а не предложение руки и сердца. Ей даже не нравится Уэнсдей, совсем не так. Она любит Уэнсдей всеми доступными ей способами, и не более того. Просить о чем-то большем было бы просто эгоистично. Мортиша продолжает говорить, к счастью, не обращая внимания на паническое состояние внутреннего монолога Инид. — Я просто пытаюсь узнать ее получше, дорогая. Что-то подсказывает мне, что она еще долго будет рядом, и я бы хотела быть для нее не просто незнакомкой. Вместо того чтобы ответить язвительным замечанием, Уэнсдей хранит нехарактерное молчание. Инид удивленно оглядывается и видит, что она методично использует два ножа для сыра, чтобы разрезать виноградину. На лице Уэнсдей появилось выражение яростной сосредоточенности, которое Инид знает лучше, чем тыльную сторону своей руки, — такой вид напряженной сосредоточенности, который обычно заканчивается насилием. Это нормально. А вот что ненормально, так это слабое розовое пятно, окрасившее верхнюю часть скул Уэнсдей. Уэнсдей краснеет? — Отвернись, — пробормотала Уэнсдей, почти не шевеля губами. — Сейчас же. Инид отводит взгляд, но не может сдержать улыбку, которая расползается по ее лицу. Даже не глядя, она может сказать, что хмурость Уэнсдей усиливается. — Я буду рада рассказать вам больше о себе, миссис Аддамс, — говорит Инид, — если вы расскажете мне, что Уэнсдей говорит обо мне. — Я буду рада, — говорит мама Уэнсдей, — но, дорогая, пожалуйста. Мы Мортиша и Гомес — зови меня даже Тиш. — Да, я этого точно не сделаю, — бормочет про себя Инид. Потом громче, — ладно, я расскажу вам немного о себе. Я учусь на втором курсе Невермора, у меня три брата, я из Сан-Франциско… Мне очень нравится розовый цвет. Именно цвет, а не исполнитель. Наверное, Тейлор Свифт — моя любимая исполнительница, но Blackpink тоже. Я вяжу вещи, но я все еще работаю над тем, чтобы научиться вязать крючком, и… это все, что я могу вспомнить прямо сейчас. Я довольно непримечательный человек, честно говоря. — Так, так, это совсем не то впечатление, которое у меня сложилось, — говорит Гомес. Он улыбается Инид, его глаза светятся добротой. — Судя по тому, что мы слышали от нашей маленькой смертницы, ты — один из самых ярких цветков кактуса в пустыне ее жизни. Инид поворачивается к Уэнсдей, приподнимая одну бровь, когда их глаза встречаются. — Один из самых ярких цветов в твоей пустыне, да? — Ну конечно, — отвечает Уэнсдей. Ее голос опускается ниже: тише, интимнее. — Инид, дорогая, ты — моя Полярная звезда. Ты — единственная вещь на этой земле, за которой стоит следовать. В глазах Уэнсдей появляется блеск, который говорит о том, что она знает, в какую игру они играют, и хочет, чтобы Инид знала, что правила были написаны ее рукой, и ничьей другой. Обычно Инид принимает вызов; сейчас же она просто пытается вспомнить, как правильно дышать. — Ах, — вздыхает Гомес. — Молодая любовь. Тиш, разве они не напоминают тебе нас в этом возрасте? Пагсли, который спокойно ел в течение всего завтрака, нарушает молчание, издавая громкий рвотный звук, а затем возвращается к пополнению своей тарелки. Уэнсдей смотрит на мать холодным взглядом глубокого отвращения. — Возможно, это самое отвратительное чувство, которое я когда-либо слышала, а я слышала, как вы двое обмениваетесь вызывающей тошноту ерундой с тех пор, как у меня развилась способность к слуховой обработке информации. — Итак, эй, — врывается Инид, лишь смутно осознавая, что она говорит. — Когда вы, ребята, обычно украшаете Рождество? — Мы уже украсили. Инид смотрит налево, потом направо, потом снова налево. Нигде нет ни единого рождественского украшения. — Правда? — Там, — говорит Мортиша, указывая на потолок. Инид с минуту обводит взглядом комнату, наконец уловив маленькие зеленые венки, висевшие над дверью. — Это оно? — Это «илекс», — говорит Уэнсдей. — В народе известное как остролист, часть семейства Аквифолиевых. — Хм, — говорит Инид. — Да, нет. Так не пойдет. Уэнсдей хмурится. — Листья и ягоды содержат токсины. Это лучшая праздничная флора, которую может предложить лес. — Может быть, когда речь идет о ядовитости, — говорит Инид, — но в отделе праздничного настроения этого растения не хватает. Ну же, Уэнсдей, Рождество через три дня! Разве ты не хочешь немного украсить дом? Уэнсдей снова хмурится. Инид подстраивает своего внутреннего волка под внутреннего щенка, сидящего под дождем, и бросает на Уэнсдей самый умоляющий взгляд, на который только способна. — Ладно, — вздыхает Уэнсдей. — Где ты предлагаешь взять эти украшения? Инид ухмыляется. — У вас тут есть торговый центр поблизости?

***

Отдельный магазин Таргет в городе гораздо больше, чем привычные Инид торговые точки в торговых центрах, но внутри он такой же. Инид радостно скачет по проходам, вдыхая знакомый запах мяты и липового бальзама, который всегда наполняет Таргет в праздничный сезон. Уэнсдей неохотно идет позади, ее обычный черный наряд — темное облако на фоне ярко-красных и белых стен. — Этот магазин — просто мерзость. — Эй, — говорит Инид, направляя ее в праздничный проход. — Не говори так о Таргете. Это земля моего народа. — Это не земля, — с отвращением говорит Уэнсдей. — Это коварный сетевой универмаг, способствующий эпидемии капитализма. — Лучший сетевой универмаг, — поправляет Инид, — с лучшими рождественскими украшениями, которые можно купить за деньги. — Она берет с полки два пучка гирлянд. — В вашем доме есть розетки, верно? — Это отреставрированный готический особняк, а не пещера. — Так это да, или… — Дьявол, дай мне терпения, — отрезала Уэнсдей. — Да, там есть розетки. — Ну, в таком случае, — говорит Инид, сметая все содержимое секции с гирляндами в свои руки. Затем, не обращая внимания на невыразительный взгляд Уэнсдей, — Что? Дом большой. — Я возмущена тем, что меня сделали свидетелем твоего материалистического безумия, — заявляет Уэнсдей. — Но если ты настаиваешь на этом, ты можешь сделать это правильно. Оставайся здесь. Уэнсдей исчезает в конце прохода. Инид ждет там, стоя у полки со снежными шарами, с руками, полными крошечных лампочек, и гадает, куда направляется Уэнсдей. Долго гадать ей не приходится. Брюнетка возвращается через две минуты, ведя за собой ярко-красную тележку для покупок. Инид загорается при виде этого зрелища — без каламбура, клянется она. — Ты купила мне тележку? — Да, — подтверждает Уэнсдей. — Девочка, которая ею пользовалась, очень захотела от нее отказаться, после того как я показала ей ножи, которые я храню в своих сапогах. Инид смотрит на нее. — Уэнсдей. Гот пренебрежительно машет рукой. — С ней все будет в порядке. Я даже не стала их обнажать. — Все равно, — укоряет Инид. — Ты не можешь просто так ходить и показывать ножи детям. — На мой второй день рождения дядя Фестер подарил мне кинжал и убедился, что к концу дня я смогу четко метнуть его в сердце манекена. Я прекрасно справилась. Инид опускает свои лампы в тележку, задумчиво качая головой. — Я сдаюсь. — В этой пародии на поход по магазинам? Хорошо. — Нет, я про тебя. Ты — Гринч. Ты такой Гринч, что даже не можешь понять, почему я называю тебя Гринчем. — Инид толкает тележку дальше по проходу, хватая каждый рождественский товар, который попадается ей на глаза: мишуру, леденцы, оберточную бумагу для самодельных снеговиков, огромный снежный шар, в котором живут крошечные керамические олени, пасущиеся в такой же крошечной керамической тундре. Когда они доходят до конца прохода, Инид резко поворачивает направо в отдел одежды. — Я никогда не откажусь от этого похода по магазинам. — К сожалению, похоже, ты права. — Уэнсдей остановилась у стеллажа с оленьими куртками, явно потрясенная. — Это отвратительно. Инид берет одну и держит ее, рассматривая. — Я думаю, они милые. Смотри, у них даже есть маленькие рога. Мы могли бы… — Если ты скажешь «мы могли бы соответствовать», я задушу тебя твоими же рождественскими гирляндами. — Уэнсдей, — хнычет Инид. — Это Рождество. Ты можешь найти хоть одну вещь в праздничном отделе, которую ты хотя бы не ненавидишь? Уэнсдей окидывает сомнительным взглядом ближайшие стеллажи, на которых в основном лежат одноразовые и пижамные комплекты с праздничными каламбурами, написанными блестящими красными и зелеными буквами. — Нет. Это заведение — культурная пустошь. Инид издала искренний вздох. — Ты невозможна. — Конечно, невозможна, — говорит Уэнсдей, как будто это само собой разумеющееся — ну, может быть, так оно и есть. — Я бы по-другому тебе и не понравилась. Рот Инид полуоткрыт для отрицания, но все разлетается на куски, когда она понимает, как много правды в этом утверждении. Уэнсдей — это монохромный портрет индивидуализма, постоянное и противоположное собрание сложностей. Она и шип, и роза; она была камушком в ботинке жизни Инид с самого первого дня их знакомства, и Синклер не променяла бы ее ни на небо, ни на землю. — Нет, — говорит Инид, мягко. Слишком мягко. — Ты права. Ты права. Уэнсдей молчит, и Инид жалеет, что не может взять эти слова обратно. Они слишком похожи на исповедь, на Евангелие из религии, которую Инид еще не изучила. В поисках отвлекающего маневра она осматривает море безвкусных праздничных вещиц и, к своему облегчению, находит одну, висящую на краю корзины. — Это идеально, — задыхается Инид, срывая черную шапку Санта-Клауса с приклеенной к ее боку таблички «СКИДКА 50%». — Ты должна ее купить. Она буквально создана для тебя. — Забавно, — комментирует Уэнсдей, — потому что я не какой-нибудь наивный покупатель, который купился на эпидемию капитализма ради праздника, который уже давно утратил религиозное значение ради потребительского удовлетворения, а это явно та аудитория, на которую рассчитан этот дешевый, массовый товар. — Просто примерить? — Инид соблазнительно протягивает шляпу. — Это твой любимый цвет и все такое. Уэнсдей издала многострадальный вздох и выхватила шляпу из рук Инид, после чего нахлобучила ее на голову. Она смотрится на ней очаровательно, и Инид не может удержаться от того, чтобы не выдать «Оу» при виде этого. — Я сфотографирую, — говорит она, доставая телефон и делая снимок во время разговора, — для потомков. — Если ты опубликуешь это на любом из своих слишком многочисленных аккаунтов в социальных сетях, я выпотрошу тебя во сне. — Оу, — снова говорит Инид. — Извини, ты просто слишком милая в этой шапочке. Я не могу воспринимать твои угрозы смерти всерьез. Уэнсдей возмущенно пыхтит. Шапка Санты сидит немного криво, с одной стороны ниже, чем с другой, и из-под нее выбиваются несколько прядей волос. В этой шапке, со своими обычными косами, она выглядит на много лет моложе. Инид чувствует странную боль при этой мысли, глубокое и ностальгическое желание, чтобы они росли вместе. В промежутке между одним вдохом и следующим она представляет себе все детство, разделенное, как солнечный свет летом, свою версию, которая двигалась сквозь годы с Уэнсдей рядом. Уэнсдей срывает шапку, и иллюзия разбивается; она снова та самая Уэнсдей, которая выглядит раздраженной, с неподвижными волосами и на все свои семнадцать лет. — Счастлива? — спрашивает Уэнсдей, говоря так, будто ей все равно, что Синклер никогда больше не испытает радости. — О, да. — Инид показывает Уэнсдей свой телефон, на экране которого открыта фотография. — Я собираюсь вставить эту фотографию в рамку и повесить ее на стену в моей спальне. — Если бы ты была кем-то другим, — ворчит Уэнсдей, когда они снова начинают идти, — ты была бы мертва прямо сейчас. Инид только усмехается. — Я знаю.

***

После обеда они развешивают по всему первому этажу поместья гирлянды из мягких белых лампочек и серебряной мишуры. Большую часть работы выполняют Инид и Гомес — Уэнсдей отказывается участвовать, Гомес не позволяет Мортише поднять руку, а главный вклад Пагсли заключается в том, что он сидит в удобном кресле и выкрикивает указания, но Инид не возражает. — Должен сказать, я впечатлен, — говорит Гомес, когда Инид одной рукой поднимает с дороги стол, а другой подключает провод для освещения. — Твоя сила намного превосходит мою. На самом деле, я бы сказал, что ты почти такая же сильная, как Тиш. — О, спасибо, — говорит Инид, польщенная таким сравнением. Мортиша Аддамс — одна из самых крутых женщин, которых она когда-либо встречала; она определенно лучше, чем собственная мать Инид. — Это потому, что я оборотень. Эй, ребята, мое присутствие здесь на Рождество — это ведь не проблема для вас, верно? Я знаю, что встречаюсь с Уэнсдей, но я появилась очень быстро. Я вполне могу вернуться домой, если вы хотите. — Cariñо, нет. — Гомес опускает охапку мишуры, которую он несет, и кладет руку на плечо Инид. Это прикосновение — все то, чего Инид никогда не получала в своем доме: нежное, родительское, успокаивающее. Этого почти достаточно, чтобы заставить ее заплакать. — Послушай меня, — говорит Гомес. — Тебе всегда здесь рады, Инид. Всегда. Наша дверь никогда не будет закрыта для тебя, ты понимаешь? Инид медленно кивает, потрясенная такой добротой. — Да, я так думаю, но почему? Я знаю, что я… я встречаюсь с Уэнсдей, но вы только-только познакомились со мной. — Мы из семьи Аддамс и склонны любить быстро и легко, — говорит Гомес, смущенно пожимая плечами. — Просто посмотри на меня и Мортишу. Для нас это была любовь с первого взгляда. Инид вспоминает, как она впервые вошла в дверь своей комнаты в общежитии и обнаружила там Уэнсдей, вспоминает странный и мгновенный магнетизм, который притягивал Инид к ней, как корабль в гавань, и размышляет о том, что, возможно, для них все было точно так же. — Кроме того, — продолжает Гомес. — Ты спасла жизнь моей дочери. За это я всегда буду тебе благодарен. — Он правильно истолковывает шок на лице Инид. — Sí, clarо. Уэнсдей ясно дала понять, что без тебя ее бы сегодня не было в живых. — Я не уверена, — говорит Инид, украдкой поглядывая на Уэнсдей. Она сидит в кожаном кресле с прямой спинкой, на ее коленях лежит большая книга. — Уэнсдей обычно не нуждается в чьей-либо помощи. — Не нуждается, — соглашается Гомес. — Но ей нужна твоя. Сердце Инид прыгает в груди. — Вы действительно так думаете? — Вы ведь вместе, не так ли? — В глазах Гомеса появляется веселый блеск. — Ты делаешь ее очень счастливой, Инид. — Я вас слышу, знаете ли, — обращается к ним Уэнсдей, ее взгляд по-прежнему прикован к страницам книги. Ее голос настолько опасно спокоен, что звучит как оружие. — Да, да, — говорит Гомес. — Lo siento, mi diablo pequeñа. — Он разматывает еще одну нитку мишуры и протягивает один конец Инид. Затем он говорит, уже тише, — Оставайся здесь столько, сколько захочешь, Инид. Теперь ты член семьи. Инид кивает, ошеломленная. Гомес улыбается ей и начинает навешивать мишуру на раму двери. Семья, думает Инид, возвращаясь взглядом к Уэнсдей, как магнит к стали. Она могла бы привыкнуть к тому, как это звучит.

***

В тот вечер ужин был подан полностью на золотых тарелках и съеден полностью золотой посудой — жест, который оставил Инид глубоко тронутой, хотя в нем не было особой необходимости. — Это нормально, — пыталась объяснить она, — если я нахожусь в одной комнате с серебром, пока я его не трогаю. Правда, я в порядке. Уэнсдей уже достала мне все, что нужно. — Ерунда, дорогая, — ответила Мортиша. — Мы хотим, чтобы тебе было здесь как можно безопаснее и комфортнее. Кроме того, нам нужно что-то делать с нашими золотыми столовыми приборами, кроме как переплавлять их для алхимического процесса оживления мертвых. На этом все и закончилось. Теперь, вернувшись в комнату Уэнсдей, Инид все еще согрета сиянием одобрения семьи Аддамс. — Боже, — говорит она, опускаясь на деревянный стул Уэнсдей. — Твои родители самые лучшие. Уэнсдей, растянувшись на своей кровати, издает скептический звук из-за страниц своей книги. — Я полагаю, что иногда они бывают выше адекватных родительских фигур. — Поверь мне. По сравнению с моими родителями, твои — просто… ну, не знаю, единороги. — Инид слегка провела пальцем по клавишам печатной машинки Уэнсдей. — Твои мама и папа… и Пагсли — за два дня были добрее ко мне, чем моя семья за семнадцать лет. Уэнсдей закрывает свою книгу тщательно выверенным движением. — Значит, твои родители все еще плохо к тебе относятся. — Да, — вздыхает Инид. — Я думала, что уже передохну, когда, наконец, обратилась, но потом я не смогла сделать это снова в следующее полнолуние. Они все были в восторге от этого, ожидая, что я буду бегать со стаей, а я… я не смогла. Стыд обжигает ее рот при воспоминании: как она растягивала свои полуразбитые кости, пытаясь сдвинуть тело, которое отказывалось меняться, как гордость сползала с лица ее матери, как кровь из открытой раны. — Я знаю, что они твои родители, — говорит Уэнсдей через минуту, — но если ты хочешь, я позабочусь о том, чтобы ни один из них никогда больше не увидел восхода луны. Угроза снова становится ласковой там, где раньше она была бы тревожной. Инид ненадолго задумывается о том, что, возможно, это означает, что ей нужно заняться самоанализом, но потом решает не делать этого. Нет ничего плохого в том, чтобы ценить преданность друга, даже если эта преданность выражается в форме обещанного насилия над врагами. — Нет, все в порядке, — говорит Инид, немного неохотно. — Когда-нибудь они придут в себя, я думаю. Я надеюсь. И… хватит о моей угрюмой подростковой борьбе за признание. Давайте сменим тему. Вещь, которая лежит на печатной машинке, выстукивает утешительное послание на металлическом корпусе. Инид благодарно улыбается ему. — Спасибо, дружище. Уэнсдей ничего не говорит, и Инид уже начинает думать, что та заснула, когда она садится прямо и спрашивает без всякого повода. — У тебя остались эти лампочки? — Да, — отвечает Инид, смущенная нелогичностью вопроса, но все равно следуя за Уэнсдей вслепую. — Но они цветные. — Давай их сюда. Инид роется в сумке и бросает катушку с лампочками Уэнсдей, которая поднимается с кровати и ловит их одним плавным движением. Она разматывает их и бросает один конец обратно Инид. — Помоги мне повесить их. — Уэнсдей, — говорит Инид, ничего не понимая. — Они цветные. — Инид, — нетерпеливо отвечает Уэнсдей. — Я знаю. Рот Инид резко закрывается, когда она понимает, что это подарок. Она помогает Уэнсдей отрегулировать свет до тех пор, пока он не образует круг по комнате, замыкаясь у изголовья кровати и упираясь в изножье стола. Вещь берет у Инид шнур и вставляет его в розетку у плинтуса, затем снова забирается на стол и самодовольно позирует. Свет загорается, наполняя комнату мягким цветом. Уэнсдей, стоящая у окна, омывается оттенками нежно-розового. Инид впервые видит ее такой красочной, и это похоже на то, как если бы она смотрела на луну. — Посмотри на это, — говорит Инид. — В конце концов, немного цвета — это не так уж плохо. Уэнсдей поджимает губы. — Это чудовищно. Не привыкай к этому. В том-то и дело, думает Инид; она не должна к этому привыкнуть, но все равно хочет. — Спасибо, — говорит она вместо этого. Уэнсдей просто смотрит на нее. Почему-то этого оказывается достаточно. Они ложатся в постель вместе, как делали это уже сотни раз, головы соприкасаются, а тела расположены под углом друг к другу, образуя форму треугольника. Инид находится достаточно близко, чтобы чувствовать запах шампуня Уэнсдей и слышать биение ее сердца, и от этого кружится голова. Она задается вопросом, как она сможет вернуться к раздельной жизни в Неверморе теперь, когда она знает, каково это — засыпать рядом с Уэнсдей. — Инид, — говорит Уэнсдей, когда они некоторое время лежат в комфортной тишине. — Почему вы с Аяксом расстались? Я предполагала, что вы двое будете продолжать свой тошнотворный роман гораздо дольше. У Инид внезапно и определенно возникает ощущение, что она задыхается под теплом одеял. Она поворачивается, чувствуя, как вопрос впивается ей в кожу, словно колючка. — Нам просто не было хорошо вместе, — говорит она, и это в основном правда — между ними никогда не было ничего существенного. По какой-то причине она нравилась Аяксу, а Инид нравились его глаза, его улыбка и то, что он чувствовал себя самым надежным выбором. Однако, если Инид честна с собой, это еще не все. В глубине души она знала, что между ними что-то не так. Каждый раз, когда она видела его, ее сердце билось в одном и том же предсказуемом ритме; каждый раз, когда она целовала его, это было похоже на исполнение ее роли в последней сцене клишированного подросткового фильма. Она никогда не могла избавиться от желания любви, которая была бы чем-то большим, чем безопасность. — Он никогда не был достаточно хорош для тебя, — говорит Уэнсдей с неожиданной ноткой горечи в тоне. — Оу, — удивленно произносит Инид. Она и не подозревала, что Уэнсдей испытывает к Аяксу какие-то особые чувства, кроме готовности разорвать его на части, если он обидит Инид. — Почему… почему ты так говоришь? — Он не видел тебя, — отвечает Уэнсдей. — Он даже не пытался. Инид подносит руку ко рту и кусает ноготь большого пальца, испытывая противоречие. Иногда ей казалось, что Аякс действительно не видит ее, а потом был случай, когда он буквально не заметил ее, когда она прождала в одиночестве несколько часов и ушла в слезах. Но, опять же, Аякс в большинстве случаев старался. Вроде того. — Я не могу винить его за это, — вздохнула Инид. — Он мальчик, а мальчики всегда глупые. Он все еще человек. Уэнсдей издает звук отвращения. — Мальчики — не люди. Инид хихикает, а Уэнсдей поворачивается к ней боком и смотрит на нее равнодушным взглядом. — Я не шучу. — Я знаю. — Инид тоже поворачивается, пока они не оказываются лицом друг к другу. — Поэтому у вас с Тайлером ничего не вышло? Кроме того, что он оказался оборотнем и убийцей-психопатом? — Как бы неправдоподобно это ни звучало, но статус Тайлера как Хайда был наименьшей из моих проблем с ним, — говорит Уэнсдей. — Я использовала его только для собственной выгоды. Мы с ним никогда бы не сработались. Кажется, что этот момент тянется перед ними бесконечно долго, они застыли, как ныряльщики в доли секунды перед ударом. Инид вдыхает и выдыхает. — Почему? — В детстве, — медленно начинает Уэнсдей, — я всегда считала себя выше таких постыдных, незначительных вопросов, как любовь. Я не считала себя способной на такую слабость, и была рада этому; я говорила себе, что никогда не буду тратить свое время на столь неблагодарное занятие, и презирала тех, кто с этим не соглашался. В этом слабом свете глаза Уэнсдей похожи на галактики, отражающие буйство красок в переливающейся темноте ее радужки. Инид смотрит, ошеломленная и наполовину околдованная, как перед ней формируется новая прекрасная вселенная. — А теперь? — спрашивает она едва слышным шепотом. Уэнсдей напряженно выдыхает, защищаясь. — Теперь, если в каком-то маловероятном и надуманном будущем я окажусь способной на слабость, это будет не ради такого, как он. Это всегда было неправильно для меня, и я думаю, что знала это с самого начала. В горле Инид, как валуны, скопилась тысяча вопросов, но прежде чем она успела задать хоть один из них, Уэнсдей резко перевернулась на спину. — Достаточно уязвимостей для одной ночи, — говорит она. — Думаю, хватит на всю жизнь. Я собираюсь спать. Инид желает спокойной ночи Вещи, который машет ей в ответ и выключает свет. Темнота быстро спускается вокруг них, укрывая их в безопасности. — Ты даже не заставишь меня поклясться хранить тайну иначе я умру от ужасной смертью, — шепчет Инид. — Ты смягчаешься, Аддамс? — Вряд ли, и ты оскорбляешь меня, намекая, что такое возможно. — Уэнсдей сдвигается под одеялом, и ее нога на мгновение соприкасается с ногой Инид. — Я доверяю тебе, Инид. Вот и все. Уэнсдей закрывает глаза, словно вопрос решен, словно разговор — это гроб, который она опускает в землю. Инид тоже закрывает глаза, потерянная так, как никогда раньше.

***

Инид просыпается где-то между полуночью и рассветом, привлеченная к сознанию какой-то таинственной силой. В комнате все еще темно; она может сказать, что восход луны был всего несколько часов назад. Это растущая луна, почти полная, и у Инид недолго болел живот от мысли, что еще одно полнолуние пройдет мимо, не коснувшись ее. Рядом с ней крепко спит Уэнсдей. Она тихо вздыхает и откидывает голову на подушку. Инид позволяет себе наблюдать за ней, чувствуя себя так, словно она что-то украла. Лицо Уэнсдей — это исследование света и тени, так похоже на изящное искусство, которое она любит, что Инид не понимает, а ее волосы в беспорядке, чего она никогда бы не потерпела, если бы не спала. Чувство вины пронзает Инид, вместе со смиренным осознанием того, что она наблюдает за сном своей лучшей подруги, как полная идиотка, но она не может заставить себя отвести взгляд. Ей так редко удается увидеть эту сторону Уэнсдей. Вот такая, спящая и умиротворенная, Уэнсдей — это портрет, нарисованный более мягкими мазками. Инид не в первый и не в последний раз думает о том, что, несмотря ни на что, Уэнсдей Аддамс прекрасна. Она прекрасна, как свежевысеченный мрамор, как полуночный дождь, и была прекрасна с того самого первого дня в Неверморе. Уэнсдей сдвигается, и одеяла сползают вниз. Инид натягивает их обратно, бережно укрывая ее. В груди Инид сейчас теплое, нежное чувство, которое перехватывает дыхание и тянется к каждой частичке ее тела, зажигая ее изнутри, и оу…она никогда не чувствовала этого раньше, даже с мальчиками, которые ей нравились. Даже с Аяксом. Нет, поправляет она себя — особенно с Аяксом. Это то чувство, которого ей не хватало с ним; это переполняющая, всепоглощающая, (как же так получилось, что мы так скоро оказались здесь), любовь, которая переполняет Инид, как океан под полной луной, и все это из-за Уэнсдей. Оу. — Оу, — шепчет про себя Инид, ее кровь превращается в лаву от осознания этого. — О, нет.

***

Инид не знает, как она после этого снова заснула, но в следующий момент ее трясут за плечи чьи-то холодные руки. — Неееет, — бормочет Инид, крепко зажмуривая глаза. Встряска резко прекращается. Несколько секунд спустя подушка ударяет Инид по голове. — Ой! — вскрикивает Инид, вскакивает с кровати и падает на пол, закрыв лицо подушкой. — Что это было? — Ты не реагировала на мои более мягкие методы, а у нас есть дела. — Подушка исчезает, и появляется Уэнсдей, полностью одетая и стоящая над телом Инид со скрещенными руками. — Ты удивительно крепко спишь. Разве оборотни не должны быть всегда начеку? — Я устала, — проворчала Инид, поднимаясь с пола. — И твои более мягкие методы не были достаточно мягкими. Твои руки как глыбы льда. — Если ты не хочешь найти настоящий лед на своей половине кровати сегодня ночью, я бы перестала так много говорить, — говорит Уэнсдей. — Теперь одевайся, и убедись, что твоя одежда достаточно теплая. — Почему? Что мы делаем? На лице Уэнсдей мелькает редкий намек на улыбку — то есть уголок ее рта дергается один раз, прежде чем опуститься на свою обычную ровную линию. Для любого другого человека это было бы непонятно; для Инид это ясно как день. Это почти ослепляет, и Инид едва не падает снова, когда внезапно и отчетливо вспоминает прорыв, который произошел с ней прошлой ночью. О, нет. Нет, нет, нет. Ладно, говорит она себе; ладно, успокойся. Все не так уж плохо. Не может быть, чтобы у нее действительно были чувства к Уэнсдей. То, что она осознала прошлой ночью, было заблуждением, простой ошибкой, вызванной одиночеством и недосыпанием. — Поскольку вчера ты поделилась одной из своих рождественских традиций, я решила отплатить тебе тем же, — говорит Уэнсдей. — Мы идем на ледяную охоту. Если у тебя нет оружия, я принесу тебе его из оружейной. — Да, нет. Знаешь, не очень-то пропускают оружие через рамку в аэропорту. — Инид порылась в сумке, достала свои любимые флисовые штаны и тяжелую розовую фланель. — Подожди, а что такое ледовая охота? — Это традиция Аддамсов, которая происходит каждый год во время первого снегопада, — отвечает Уэнсдей. — Она предназначена только для членов семьи. — А, понятно, — говорит Инид, понимая теперь — она должна быть зрителем, не более того. — Ну, я уверена, что будет интересно посмотреть. О, мне приготовить попкорн? — Не тупи, — коротко говорит Уэнсдей. — Ты участвуешь. Инид вскидывает голову. — Что? — Ты участвуешь, — повторяет Уэнсдей. — Инид, нравится тебе это или нет, но ты теперь часть этой семьи. Одевайся и встретимся внизу; я принесу тебе пару коньков. Сердце Инид грозит выскочить из груди. Часть этой семьи. Теперь она Аддамс. Уэнсдей смотрит на Инид расширенными глазами, темными, нетерпеливыми и захватывающими дух. Желудок Инид опускается, как комета, падающая в небо, и о… Да. У нее абсолютно точно есть чувства к Уэнсдей. Уэнсдей, которая не любит обниматься. Уэнсдей, которая никогда не носила цветного платья. Уэнсдей, которая является изгоем любого общества, в котором она когда-либо состояла. Уэнсдей, которая в настоящее время является ее фальшивой девушкой. Ну. Это будет отстой. Нет, твердо сказала себе Инид. Она сможет пройти через это. Вопрос: WWWD? в оригинале пояснения нет, но я предполагаю, что это скорее всего аббревиатура «what would wednesday do» (как бы поступила Уэнсдей?) лол:) Ответ: Уэнсдей, в том маловероятном и сокрушительном случае, если она испытает какую-то эмоцию, унесет ее в могилу и дальше. Тогда отрицание. Инид с этим справится. — Э, да, — лепечет она. — Точно. Одежда. Она у меня есть. Я просто собираюсь — да. Точно. — Она хватает охапку одежды из сумки и бежит в ванную, и только когда она оказывается за дверью, слова Уэнсдей всплывают в ее сознании. — Подожди, коньки?

***

Как только Инид выходит из дома, она потрясена, увидев толстое снежное покрывало, окрасившее пейзаж в ослепительно белый цвет. Все вокруг стало чище, тише; как будто ступила на чистый лист бумаги, полный возможностей. — Боже мой, — говорит Инид, зачерпывая горсть снега. Он холодный на ее коже, но она не возражает. — Это потрясающе. Пагсли смотрит на нее, нахмурившись. — Разве ты никогда раньше не видела снег? — Я из Сан-Франциско, — напоминает ему Инид. — Нам везет, если в год выпадает несколько снежинок. — Ну, в таком случае… — Пагсли наклоняется и хватает горсть снега, затем скатывает ее в снежный ком. — Добро пожаловать в Новую Англию. Снежок ударяет Инид в лицо и взрывается в порошок. Инид чихает раз, два, а потом три раза от холода. — Ладно, грубиян. Пагсли самодовольно ухмыляется. Инид наклоняется, чтобы сделать свой собственный снежок, но прежде чем она успевает бросить его, Пагсли исчезает под лавиной снега. Его испуганный крик быстро затихает, пока гора снега на нем не увеличивается до такого состояния, что остается видна только верхушка его шапки. — Никто не мучает мою девушку, кроме меня, — спокойно говорит Уэнсдей, вытирая руки. — Это касается и тебя, мой недалекий брат. Уэнсдей подходит ближе, протягивает руку, осторожно смахивает снег с тех мест, где он осел на ключицах Инид. Блондинка чувствует это прикосновение, как вьюгу в животе. — Ты в порядке? — спрашивает Уэнсдей. Инид изо всех сил старается не поддаться прикосновению Уэнсдей. Ей это удается лишь отчасти. — Да, я в порядке. Это просто снег. Вообще-то, это было очень интересно. Это был мой первый бой снежками в жизни. — Назвать это боем было бы щедро. — Уэнсдей бросает взгляд на кучу снега, где раньше был Пагсли. — Мой брат никогда не бывает полезен в битве. — Эй, — протестует куча снега. — Я же вроде как полезен. Иногда. Двери поместья снова распахиваются, и Гомес и Мортиша выходят наружу. Мортиша одета в элегантный меховой комплект, а Гомес, напротив, в то, что выглядит как дизайнерский горнолыжный костюм. Инид сдерживает хихиканье при виде этого зрелища. — Доброе утро, моя прекрасная семья, — говорит Гомес. — Кто готов к небольшой охоте на льду? Инид неуверенно поднимает руку. — Да, насчет этого? Я до сих пор не знаю, что это такое… — Ерунда, — заявляет Гомес, доставая из-за спины пару коньков и длинную заостренную палку и протягивая их ей. — Не волнуйся, Уэнсдей сказала мне, что именно тебе понадобится. Конечно, ты можешь оставить их себе; теперь, когда ты стала членом семьи, они будут нужны тебе каждый год. Вперед! Не говоря больше ни слова, он и Мортиша направились к озеру. Оглянувшись назад, Уэнсдей следует за ними; Инид задерживается, чтобы поднять Пагсли на ноги. — Спасибо, — говорит Пагсли, стряхивая снег с головы. А потом, с трудом, — Извини, что бросил в тебя снежком. — Нет, все в порядке, — успокаивает его Инид, когда они начинают идти к озеру. — Мои братья поступали со мной гораздо хуже. Однажды, когда мне было семь лет, они дали мне мешок для мусора и столкнули меня с крыши, потому что думали, что он будет действовать как парашют. — Звучит забавно, — говорит Пагсли, пожимая плечами. — Когда мне было семь, Уэнсдей закрыла меня в камере в лаборатории, чтобы она могла проверить эффективность дистиллированного цианистого газа. Эй, не хочешь пробежаться до озера?

***

Ледяная охота, как выяснилось, заключается в катании на коньках по озеру и использовании выбранного оружия для уничтожения различных видов демонов, появившихся за ночь вместе со снегом. Пока что Инид видела гремлинов с градом, снежных волхвов, ледяных чудовищ, а также несколько других существ, которых она не узнала. Пагсли и Гомес вместе гоняют по озеру, наматывая круги и заливисто хохоча, когда наваливаются на снежные туши. Мортиша катается на коньках медленными, более элегантными кругами и непринужденно колет снежных демонов наконечником богато украшенного копья. Что касается Инид, то она просто пытается двигаться вперед, не падая лицом на лед. — Инид, — говорит Уэнсдей, проезжая мимо нее задом наперед и небрежно покручивая рапирой. Синклер старательно не замечает, насколько она привлекательна. — Ты знаешь, что катание на коньках требует движения? — Да, — возмущенно говорит Инид. — Я не глупая. — И все же ты остаешься неподвижной. Мне интересно услышать твое оправдание. — Я не умею кататься на коньках, ясно? Я из Сан-Франциско. Там мы катаемся только на лонгбордах. — Инид экспериментально выставляет одну ногу вперед, затем вскрикивает, едва не угодив в сугроб. — И сегодня мой первый снег. Правда, я добилась огромного прогресса, просто выйдя сегодня на улицу. Уэнсдей беззвучно качает головой, затем убирает рапиру в ножны. — Дай мне свои руки. Инид больше не двигается, но все равно чуть не падает. — Что? — Наблюдение за твоей некомпетентностью активно причиняет мне боль, и не самую приятную, поэтому я собираюсь помочь тебе. — Уэнсдей протягивает руки, одетые в черные перчатки без пальцев, и хватает Инид. Ее пальцы холодны по сравнению с теплыми ладонями девушки; Оборотень дрожит, но не от холода. — Вот так, — говорит Уэнсдей, медленно отступая назад на коньках. — Когда я двигаюсь, ты двигаешься. Инид неуверенно скользит вперед, с каждой секундой ее хватка крепче сжимается вокруг пальцев Уэнсдей. Она уверена, что руки брюнетки, должно быть, теряют кровообращение, но не может заставить себя отпустить их. Без Уэнсдей она точно упадет. — Смотри выше, — приказывает Уэнсдей. — Ты не сможешь продвинуться вперед, если твои глаза будут на льду. Инид поднимает глаза и тут же жалеет, что не сделала этого, потому что вида Уэнсдей перед ней достаточно, чтобы разрушить всю оставшуюся жизнь. Щеки Уэнсдей слегка розовеют от зимнего воздуха, а в ее косах покоятся слабые белые снежинки. Ее руки уверены и тверды, это якорь на отчалившем корабле Инид — а сама Синклер, может быть, еще и стоит, но внутри уже давно упала. Отрицание очень, очень сильно не помогает ей. — Следуй моему примеру, — говорит Уэнсдей, как будто Инид может поступить иначе. Уэнсдей медленно скользит назад; Блондинка заставляет себя расслабиться, несмотря на все инстинкты, кричащие о том, чтобы она приготовилась к падению, и позволяет Уэнсдей вести ее. Медленно, но верно они набирают скорость, пока не оказываются на краю озера. Инид удивленно поднимает голову, когда они проходят под низко нависшей вуалью из побеленных снегом деревьев. — Это так здорово. Думаю, кататься на коньках не так уж и плохо. — Как я и говорила, — отвечает Уэнсдей. — Когда я двигаюсь, ты двигаешься. Это сказано просто, но Инид это считывает, как клятву. Когда Уэнсдей двигается, двигается и Инид; куда идет Уэнсдей, туда идет и Инид. — Уэнсдей! Инид! — веселый голос Гомеса эхом разносится по озеру. — Сюда! — Мои родители смотрят, — бормочет Уэнсдей, когда они подъезжают ближе. — Готова попробовать что-то новое? — Смотря что. — Просто доверься мне. — Верю, — говорит Инид: автоматически, без малейших сомнений. — Ты знаешь, что верю. — Тогда приготовься. — К чему? — Инид хочет спросить, но ей удается вымолвить только — Чт… прежде чем руки Уэнсдей выкручиваются в ее хватке, и мир кружится перед глазами. Все вокруг — черно-белое и холодное, ее зрение заполнено чередующимися вспышками льда и неба; адреналин проносится через ее организм, готовя к жесткой посадке. А потом все заканчивается, и она благополучно приземляется в объятиях Уэнсдей, подхваченная, как попавшая в беду девушка, галантным героем Уэнсдей. — Браво, — говорит Гомес, подъезжая к ним на коньках и вежливо хлопая в ладоши. — Как всегда потрясающе, Уэнсдей. — Впечатляет, — добавляет Мортиша, скользя перед ними. — Уэнсдей, я всегда говорила, что ты могла бы заняться фигурным катанием. — Фигурное катание — понятие относительное, — отвечает Уэнсдей, отпуская Инид, — и ты должна знать, мама, что я бы скорее отрезала себе ноги, чем тратила все свои дни, катаясь бесконечными, жалкими кругами по льду, как какая-то дрессированная собака. Пагсли гораздо больше подходит для такого рода занятий. — Эй, — надулся Пагсли. — Я бы не стал. — Ну конечно. Инид лишь наполовину прислушивается к разговору, потерявшись в ощущениях от объятий Уэнсдей. Они больше не соприкасаются, но Инид все равно чувствует Уэнсдей повсюду: ее левая рука на плече Инид, ее правая рука лежит на спине девушки. Инид уже может сказать, что это будет сниться ей весь следующий месяц, а может быть, и всю оставшуюся жизнь. — Что ж, это был еще один очень успешный год ледовой охоты, — говорит Гомес. Это жуткое определение успеха, но Инид не может не согласиться: лед усеян трупами, а по снегу, как ниточки, тянутся тонкие красные дорожки крови. Это довольно жутко, и Инид винит Уэнсдей в том, что теперь это кажется ей почти нормальным, тогда как раньше это повергло бы ее в шок. — Может, пойдем внутрь и выпьем глинтвейна из крови наших врагов? — Не волнуйся, — тихо говорит Уэнсдей Инид, каким-то образом регистрируя выражение ее лица, не глядя на нее. — Я подмешаю что-нибудь сладкое в твой бокал. Теперь есть над чем задуматься, думает Инид, когда они начинают обратный путь к дому; как Уэнсдей научилась так читать ее, где именно на этом пути сохранение комфорта Инид стало еще одной из дотошных привычек Уэнсдей. Инид так сильно хочет спросить, что ей становится больно, но не может. Как и на многие другие вопросы в стиле Уэнсдей, она не может найти ответ.

***

Гостиная находится в северной части поместья, ее окна выходят на озеро. Набитая, формальная мебель вырезана из черного дерева, потолок высокий и сводчатый; в углах высокие книжные шкафы отбрасывают угрожающие тени на ковер из звериных шкур. Это очень пугающая комната, которая напугала бы Инид, если бы не две вещи: огонь, горящий в массивном очаге, и присутствие Уэнсдей рядом с ней. — Вот, дорогая, держи, — говорит Мортиша, передавая Инид кружку с темной, исходящей паром жидкостью, пахнущей медью и какао. — Это старинный семейный рецепт. Инид бросает неуверенный взгляд на Уэнсдей, которая слегка кивает ей. Поверив, что Уэнсдей не даст ее отравить, Инид делает глоток. Ее рот наполняется теплом, а вкус одновременно соленый и сладкий. Инид задумчиво проводит языком по нижней губе, пытаясь расшифровать точный вкус — здесь есть медный привкус крови, насыщенный оттенок шоколада и еще один намек на специи, которые она не может распознать. — Это не традиционный рецепт, — говорит Уэнсдей, говоря достаточно тихо, чтобы слышала только Инид. — Зная твою необъяснимую любовь к сахару, я добавила в твой откровенно чудовищное количество шоколада. — Она кривит лицо, как будто даже упоминание о сахаре вызывает у нее отвращение. — Если тебе не понравится, я сообщу об этом работникам кухни. — Нет, это невероятно. Спасибо. — Инид снова облизнула губы, получив еще один тонкий завиток пряности. — Может, здесь есть что-то еще? Есть один аромат, который я не могу определить, но он действительно г… Она резко обрывает разговор, понимая, что Уэнсдей смотрит на ее рот. — О, черт. На мне шоколад? Я знаю, что иногда пью неаккуратно, мои братья всегда смеются надо мной за это. — Она снова облизывает нижнюю губу, на этот раз застенчиво. — Просто скажи мне, когда я выпью, хорошо? — Тебе обязательно это делать? — спрашивает Уэнсдей тоном, в котором безошибочно слышится раздражение. Инид опускает свою кружку. — Делать что? Уэнсдей смотрит на нее. — Ничего, — огрызается она, закидывая ноги на диван и ложась так, чтобы смотреть не на Инид, а на потолок. — Не важно, забудь. Инид покачивает содержимое своей кружки одной рукой, смущенная и немного обиженная. Она понятия не имеет, что она сделала, но знает, что это должно быть что-то такое, чтобы настроение Уэнсдей так внезапно изменилось. Она как раз собирается проглотить свою гордость вместе с еще одной порцией кровавого шоколада и спросить, в чем дело, когда Уэнсдей растягивается на диване и кладет ноги на колени Инид. Движение непринужденное, как будто для них это обычное дело, а не что-то такое, за что Инид получила бы поездку на копание могилы в один конец, если бы она предложила подобное в Неверморе. Уэнсдей кажется холодной даже сквозь два слоя одежды. Инид опускает одну руку ниже колена и считает хорошим знаком, когда Уэнсдей не отрезает ей руку за это. — Так нормально? Тебе удобно? — Хватит задавать бессмысленные вопросы, — говорит Уэнсдей, не делая никаких движений, чтобы изменить свое положение. — Я ненавижу, когда мне удобно. Инид только улыбается, понимая, что это одобрение, и откидывается на жесткие подушки дивана. Снаружи, за окном, медленно проносится новый шквал снежинок.

***

Инид просыпается в поле, под бескрайним полуночно-голубым небом. Больше ничего не видно, ни холмов, ни домов на мили вперед. Единственное живое существо в этом пейзаже — она. — Эй? — зовет она, медленно поворачиваясь вокруг. В этом месте царит тревожная аура, ощущение злобы, которое поселилось в ней до мозга костей. Инид выпускает когти, готовая к бою, но вокруг только мертвый воздух и темнота. - Инид? Голос Уэнсдей. Инид оборачивается; Уэнсдей стоит на месте, но что-то не так. Ее конечности вывернуты и сломаны, а из глаз текут темные реки черноты, словно слезы, которые настоящая Уэнсдей никогда бы не позволила себе пролить. — Уэнсдей, — задыхается Инид, спотыкаясь. — Что случилось, что не так? — Это ты сделала, — обвиняюще говорит Уэнсдей. — Это все твоя вина. Ты бесполезна. Бесполезная бесполезная бесполезная бесполезная бесполезная. Это слово эхом разносится по воздуху, обволакивая Инид, как звуковая цепь, и посылая дрожь по ее телу. — Нет, — отчаянно говорит Инид. — Нет, это была не я, Уэнсдей, я бы никогда не причинила тебе вреда. — Это сделала ты, — повторяет Уэнсдей. Она делает шаг вперед, злобно ухмыляясь; поле начинает вращаться вокруг Инид, все быстрее и быстрее, и вот Тайлер уже там, в своем обличии Хайда, навис над ними и затмевает звезды, его рот полон зубов, а Уэнсдей кричит от боли, и повсюду так много крови… — Инид, — гремит голос Уэнсдей, раскатываясь как гром. — Инид!

***

Инид резко просыпается, ее сердце бьется так сильно, что становится больно в груди. Задыхаясь, она медленно осматривается вокруг — она в постели, в комнате Уэнсдей, и Уэнсдей нависает над ней с выражением озабоченности на лице. — Тебе снился кошмар, — говорит Уэнсдей. — Я разбудила тебя. Конечности Инид дрожат в панике, когда она вспоминает то, что видела: поле, кровь, разорванную на части Уэнсдей. Ее сердцебиение скачет, будто в попытках добраться до безопасного места. Рука опускается ей на лоб, прикосновение прохладное на покрасневшей от страха коже Инид. Уэнсдей. Инид расслабляется, впервые за несколько минут позволяя себе вдохнуть полной грудью. — Ты в порядке, — мягко говорит Уэнсдей. — Просто дыши. Инид дышит. Ее сердцебиение замедляется, успокаивается. — Спасибо. Прости. — Что ты видела? — Тайлера, — сказала Инид, ее горло сжалось от воспоминания об этом. — И тебя. Я не смогла тебя спасти. Большой палец Уэнсдей проводит по виску Инид, легкий и успокаивающий жест, несмотря на неуверенность. — Но ты спасла. Там, в Неверморе, в лесу. Ты спасла меня. Следующий вдох Инид ощущает как нож в легком. — Я знаю, но… но с тех пор я не могла обратиться, и, возможно, уже никогда не смогу, и в следующий раз… — Следующий раз, — прерывает Уэнсдей, — это туманная гипотеза. Думай только о настоящем. Инид сосредотачивается, сужает свой кругозор. Думает только о настоящем: кровать Уэнсдей, прикосновения Уэнсдей, вся Уэнсдей здесь и жива вместе с ней. Медленно, но верно, ей становится легче дышать. — Хорошо, — пробормотала она после долгого перерыва. — Я могу это сделать. Я в порядке. — Хорошо. Рука Уэнсдей убирается с ее лба, и Инид сразу же чувствует, что ей не хватает этого прикосновения. — Ты можешь снова заснуть? — Думаю, да, но… — Инид колеблется мгновение, затем позволяет словам вырваться наружу, прежде чем она успевает их обдумать. — Можем ли мы, возможно, возможно… обняться? Хотя бы ненадолго? Уэнсдей смотрит на нее в каменном молчании. В тот самый момент, когда Инид уже хотела, чтобы кровать распахнулась и поглотила ее целиком, другая девушка издала глубокий вздох и подняла руку, чтобы впустить Инид. Инид благодарно зажмуривается, укладывая голову в пространство между головой и плечом Уэнсдей и обхватывая ее живот одной рукой. Рука Уэнсдей прижимается к ее спине, прикосновение нежное и успокаивающее. — Если ты кому-нибудь расскажешь, что это случилось, — предупреждает Уэнсдей, — тебя похоронят в безымянной могиле. Инид хмыкает в ответ. — Звучит неплохо. Уэнсдей издает недовольный звук, затем прижимает свою щёку к макушке Инид. — Спи, Инид. Блондинка слегка меняет положение, еще теснее прижимаясь к Уэнсдей; у нее никогда не было такого шанса раньше, и, вероятно, никогда больше не будет, поэтому она хочет использовать его по максимуму. Аддамс чувствует себя теплее, чем обычно, ее тело плотно и реально прижимается к телу Инид, и оборотень хочет, чтобы этот момент стал ее домом. И тут ее сразу поражает, насколько странным казался бы этот момент всего несколько недель назад. Если бы месяц назад кто-нибудь сказал Инид, что к концу года она будет обниматься с Уэнсдей Аддамс, Инид смеялась бы до боли в ребрах. — Раньше ты ненавидела, когда к тебе кто-то прикасался, — замечает Инид. — Что изменилось? — Ты — не «кто-то», — просто ответила Уэнсдей. — Оу, Уэнсдей! Ты же заботишься обо мне. Уэнсдей выглядит глубоко оскорбленной. — Я никогда этого не говорила. А теперь перестань улыбаться. — Хорошо, — говорит Инид, но ее улыбка задерживается. — Эй… Ты можешь поговорить со мной минутку? Говори что угодно, читай депрессивные стихи, мне все равно. Мне просто нужно какое-то заверение, что ты действительно жива. — Какое ужасно болезненное чувство, — говорит Уэнсдей. — Обожаю это. Она тихо прочищает горло, делает глубокий вдох и начинает говорить тихим, мрачным голосом. — Много-много лет назад, в королевстве у моря, жила девица, которую ты, возможно, знаешь, по имени Аннабель Ли. И жила она, не думая ни о чем другом — кроме как любить и быть любимой мной… Слова накатывают на Инид, как волны на берег, и медленно стихают, утягивая ее в сон. Несмотря на все усилия, ее глаза закрываются, а дыхание становится все медленнее по мере того, как Уэнсдей продолжает. — Я была ребенком, и она была ребенком, в этом королевстве у моря, но мы любили любовью, которая была больше, чем любовь — я и моя Аннабель Ли — любовью, которой жаждали ее и меня крылатые серафимы небес… Инид безвольно скользит под поверхностью сознания, цепляясь за концы предложений Уэнсдей. Ее последняя мысль, пропитанная сном и поэзией, заключается в том, что она хотела бы иметь с Уэнсдей любовь в духе Аннабель Ли. На следующее утро она просыпается в объятиях Уэнсдей, теплой, надежной и целостной, и это кажется ей тем самым королевством на берегу моря.

***

В канун Рождества Инид обычно ссорится со своими братьями, пьет слишком много горячего шоколада и ездит по окрестностям в поисках причудливых рождественских гирлянд. Однако в этом году она проведет его, бродя по коридорам особняка с привидениями. Удивительно, но здесь она по-прежнему чувствует себя как дома. Инид не нужно задаваться вопросом, не из-за девушки ли это. — А это, — говорит Уэнсдей, распахивая очередную арочную дверь высотой десять метров, — бильярдная. Она была построена Друзиллой Аддамс и недавно отремонтирована моим дядей Фестером, чье пристрастие к азартным играм в бильярде стоило ему десяти тысяч долларов, двух браков и правого глазного яблока. — Он проиграл в азартные игры свой глаз? — Хочешь верь, хочешь нет, но он играл в азартные игры куда хуже. — Ну и дела. — Инид проводит рукой по гладкому черному углу бильярдного стола, отмечая бархатную инкрустацию — разумеется, черную — и затем берет кий из плетеной корзины. — Это ужасно. — Дядя Фестер всегда был с характером. — Уэнсдей берет свой собственный кий, ловко крутит его между пальцами. — Он — семейное разочарование. — Черт, — бормочет Инид, чувствуя внезапное родство с дядей Фестером. — Он такой же, как я на самом деле. — Он один из моих любимых людей в этом унылом мире, — замечает Уэнсдей, — так что в этом отношении, полагаю, ты похожа на него. Жаль, что ты не можешь с ним встретиться; он должен был приехать на Рождество, но снова угодил в психушку. Она выравнивает кий и делает чистый удар в угловую лузу. — Теперь, когда мы побывали в бильярдной, на чердаке, в винном погребе, в восточном и западном крыле, есть ли еще что-нибудь, что ты хочешь увидеть? Камера пыток — моя личная рекомендация; клетки были заменены только в прошлом году. — У вас есть камера пыток? Неважно, не говори мне. Я не хочу знать. — Инид прислонилась к столу, раздумывая. — Как бы мне ни нравилось ходить по особняку «Загадка» в натуральную величину, думаю, я готова поскорее закончить. Есть еще одно место, которое я хотела бы увидеть. Уэнсдей собирает бильярдные шары и кладет их в стойку, затем протягивает руку за кием Инид. — Рассказывай. — Я хочу увидеть твою любимую комнату. Уэнсдей выглядит озадаченной. — Я уже сказала тебе. Это камера пыток. — Ладно, хорошо, — разрешает Инид. — Твоя любимая комната в доме, которая не является камерой пыток. — Она уловила коварный изгиб бровей Уэнсдей. — Или подземельем. — Иногда я удивляюсь, как ты вообще находишь удовольствие в жизни, — комментирует Уэнсдей. — Отлично. Я покажу тебе свою третью по счету любимую комнату в поместье. Однако предупреждаю, что она будет в три раза менее захватывающей, чем камера пыток. — Я не против, — говорит Инид, когда они выходят из бильярдной. — Не все должно быть большим приключением. Иногда достаточно просто быть рядом.

***

— Вот мы и пришли, — объявляет Уэнсдей, останавливаясь перед высокой дверью с железными петлями и большими стеклянными окнами. — Оранжерея семьи Аддамс, где хранится самая большая частная коллекция редких и ядовитых растений в Северном полушарии. Воздух в оранжерее неподвижный и тяжелый, теплый, как небо после летнего дождя. Инид поднимает голову к далекому потолку и глубоко вдыхает: все пахнет сладким, зеленым и живым, сотни разных запахов соединяются в пьянящем порыве. — Не вдыхай глубоко возле растений слева, — предостерегает Уэнсдей. — В листьях некоторых из них содержатся токсины, передающиеся воздушно-капельным путем. Инид перестает вдыхать. — Токсины в воздухе? Здесь безопасно находиться? — Вполне безопасно. У каждого яда в этой оранжерее есть противоядие. — Мое лучшее противоядие от яда — не быть отравленной в первую очередь, — бормочет Инид, но все равно следует за Уэнсдей вглубь оранжереи. Это похоже на прогулку по лесу: тысячи растений тянутся к потолку, лианы и листья разлетаются во все стороны. Цветы распускаются среди зелени взрывами цвета: алые красные, кобальтовые синие, королевские пурпурные. Куда бы Инид ни посмотрела, она видит что-то новое. — Эта оранжерея — любимый проект моей мамы, — говорит Уэнсдей, когда они проходят мимо ряда ядовитых оранжевых цветов в форме трубы. — Она потратила годы на сбор ядовитых и плотоядных растений. Это, безусловно, самое интересное из немногих достижений ее жизни. Инид читает между строк и находит в тоне Уэнсдей скрытую гордость. — Твоя мама — крутая, — соглашается она. — Даже несмотря на то, что из-за этого я опасаюсь за свою жизнь, это место потрясающее. — Это, конечно, лучше, чем коллекция в Неверморе, — признает Уэнсдей. Она показывает жестом на шипастое растение справа от них, из темно-зеленых листьев которого торчат шипы длиной в фут. — Например, наша оранжерея — единственная в Новой Англии, где есть сербский пилообразный кактус. Несмотря на жару и цвет, Уэнсдей чувствует себя в оранжерее вполне комфортно. Она вписывается сюда, вот так: чернота в цветах, самая смертоносная вещь в комнате, полной смертоносных вещей. В этом бесконечном море цветов Инид все равно выбрала бы ее. — Осмотрись несколько минут сама, — говорит Уэнсдей, когда они доходят до конца прохода. — Я хочу тебе кое-что показать, но это сюрприз. — Хорошо, но если меня съест ядовитое растение и я умру, то я обязательно вернусь, чтобы преследовать тебя. Инид отправляется в противоположном от Уэнсдей направлении, мимо рощи деревьев с плакучими ветвями, усеивающими землю фиолетовыми цветами. В одиночку, проходя через оранжерею, она чувствует себя так, словно заблудилась в лесу. Инид поворачивает налево, направо и снова налево, ее глаза беспрестанно шныряют из стороны в сторону — отчасти для того, чтобы ничего не пропустить, отчасти для того, чтобы увидеть, если кто-то из растений решит на нее напасть. Через несколько минут она выходит из лабиринта растений и обнаруживает, что в углу оранжереи находится каменный бассейн, питаемый небольшим водопадом, который мягко льется откуда-то из-за груды поросших мхом камней. Дно бассейна вулканически-черное, и маленькие зеленые кувшинки бесцельно дрейфуют по кристально чистой воде. Это убежище от неумолимого натиска цвета, и Инид с благодарностью подходит к краю бассейна. Она смотрит вниз на свое отражение, бледное и искаженное кувшинками, и думает, не ядовита ли и эта вода. — Я вижу, ты нашла оранжерею. Инид удается не упасть в бассейн, хотя это почти произошло. Она отпрыгивает от края, машет руками и сдерживает ругательство. Мортиша Аддамс стоит там, держа в одной руке лейку, а в другой — ножницы из толстого железа. На долю секунды у Инид мелькает дикая мысль, что, возможно, ее сейчас убьет мать Уэнсдей, но потом Мортиша опускает ножницы, и страх проходит. Инид выпрямляется и пытается взять себя в руки. — Здравствуйте! Да, Уэнсдей привела меня сюда. Это ее третья любимая комната в доме, видимо. — Высокая похвала от нее. — Она сказала, что это одно из ваших самых больших достижений, — предлагает Инид, немного перефразируя ради спокойствия. — Зная ее, она сказала это в гораздо более уничижительной форме, — вздыхает Мортиша. — Тем не менее, я полагаю, это лучше, чем ничего. — О нет, Уэнсдей в душе мягкосердечная, — уверяет ее Инид. — Она просто не может в этом признаться. — У нас с Уэнсдей никогда не было легких отношений. — Мортиша наклоняется и проводит рукой по воде в бассейне. — Она ненавидит сравнения, но она так напоминает мне меня в том же возрасте; возможно, именно это сходство и стоит между нами как барьер. Она всегда лучше ладила со своим отцом. — Я уверена, что это неправда, — поспешила сказать Инид. — Серьезно, Уэнсдей вас очень уважает. Каждый раз, когда она говорит о вас, я вижу это. Призрак улыбки прочерчивает уголок рта Мортиши, появляется и тут же исчезает. — В ее жизни было так мало счастья, знаешь ли. Но ты, Инид, ты делаешь ее счастливой, как бы ей ни хотелось это скрыть. Я рада, что ты занимаешь такое особое место в ее сердце. Я беспокоился о ее возвращении в Невермор, но теперь, когда я знаю, что у нее есть ты, мне стало легче. Нить вины затягивается в груди Инид, нежелательное напоминание о лжи, которую они плели все это время. — Д-да. Спасибо. — Инид? — Уэнсдей зовет откуда-то из глубины оранжереи. — Я оставлю вас с ней, — говорит Мортиша, забирая свои ножницы. — И еще раз, Инид. Спасибо. Мортиша исчезает через боковую дверь. Девушка идет на звук голоса Уэнсдей, ее голова все еще кружится от их разговора. Уэнсдей ждет ее у рощи гранатовых деревьев, держа в руках что-то маленькое и розовое. Брови Инид с любопытством поднимаются. — Что это? — Вот, — говорит Уэнсдей, протягивая его. — Это для тебя. Инид берет его. Это маленький керамический горшок, в котором стоит тонкий, рассветно-розовый цветок с трубкообразным стеблем и пятью треугольными лепестками, распустившимися на верхушке. Цветок красивый, нежный, живой и яркий, и это все, что Уэнсдей должна ненавидеть, но Инид знает по тому, как она с ним обращалась, что это что-то дорогое для нее. — Это удивительно, — говорит Инид, ее голос почему-то затихает. — Что это за цветок? — Лунный цветок Нериум, — объясняет Уэнсдей. — Скрещивание обычного лунного цветка и очень ядовитого розового олеандра, который принимает форму первого и оттенок второго. Я подумала, что тебе понравится. Лунный цветок. Инид не упускает из виду его значение; она наклоняет голову, чтобы скрыть жар, поднимающийся по щекам, внезапно и ужасающе близкий к слезам. — Тебе не обязательно брать его, — говорит Уэнсдей. — Я могу заменить его безобидным цветком, если хочешь. Инид прижимает цветок к груди. — Нет, я… мне нравится. — Это… приятная новость. — Взгляд Уэнсдей, обычно такой ровный и немигающий, на мгновение отрывается от Инид. — Что ж, на этом мы закончим экскурсию. Инид смотрит на Уэнсдей, а Уэнсдей смотрит на нее. Их глаза встречаются, как одновременно распускающиеся цветы — и пусть они стоят посреди сада смерти, но Инид никогда в жизни не чувствовала себя такой живой. В горле Инид поднимается чувство вины, но она снова проглатывает его. Она не может отказаться от этого. Не может. Еще неделя — и все будет кончено; она не отпустит ни одного мгновения раньше времени.

***

В тот вечер они идут на свидание, и почему-то все это из-за Пагсли. Что ж, нет помощника лучше, чем двенадцатилетний брат девушки, с которой ты притворяешься, что встречаешься и в которую тайно влюблена. Все начинается с одного простого замечания, а все остальное — это очевидный вывод. — Вы снова останетесь дома? — говорит Пагсли позже вечером, бросая недоверчивый взгляд на диван, где сидят Инид и Уэнсдей. — Вы, ребята, такие отстойные. Неужели вы никогда не ходите на свидания? Боже, даже у мамы с папой личная жизнь лучше, чем у вас. Так Инид оказалась там, где она сейчас: за рулем черного винтажного «Мерседеса» Гомеса, направляясь в город с Уэнсдей рядом. — Это так здорово, — удивляется Инид, с трудом удерживаясь от желания открыть окно и высунуть одну руку наружу, пока она ведет машину. Ей интересно, есть ли в бардачке пара солнцезащитных очков. — Не могу поверить, что твой отец разрешил мне взять эту машину. У меня права только шесть месяцев. — Я тоже не могу в это поверить. Ты ему просто нравишься, по какой-то причине. — Значит, это семейное, — шутит Инид, глядя на то, как машина останавливается перед красным сигналом светофора. — Следи за дорогой, — наставляет Уэнсдей. Затем, уже тише, продолжает, -полагаю, этот вывод не совсем неверен. Инид пытается скрыть ухмылку, но ей это не совсем удается. Они въезжают в город, проезжают мимо уличных фонарей, зданий, освещенных нитями золотых огней: книжных магазинов, кофеен. Все освещено теплым светом и уютно, так по-городскому рождественно, что у Инид, городской жительницы, на глаза наворачиваются слезы. — О, я хотела спросить раньше, — говорит Инид, когда они проезжают мимо обшарпанного здания с выгоревшей неоновой вывеской с надписью ТЕЛЕПАТИЯ — ТАРО — ПРЕДСКАЗАНИЯ, апатично мигающей в окне. — У тебя были еще какие-нибудь видения? — Нет, — коротко отвечает Уэнсдей. — Последнее было несколько недель назад, и оно показало мне сценарий, который казался весьма маловероятным. С тех пор я свободна от них. — О, что за сценарий? — Тот, который никогда не сбудется. — Уэнсдей сложила руки на груди, нахмурившись. — Более того, это не твое дело. Эти видения — мои собственные. — Хорошо… — говорит Инид, медленно растягивая слова, — но, может быть, ты сможешь увидеть мое будущее! Вот, дотронься до моей рук. Она убирает одну руку с руля и протягивает ее в пространство между ними. В тоне Уэнсдей звучит раздражение. — Так не пойдет, Инид. Я не хрустальный шар; я не могу просто взять твою руку и волшебным образом увидеть, что произойдет с тобой через час или через неделю. — Ну, ты можешь попытаться. — Это пустая трата времени, — бормочет Уэнсдей, но все равно кладет свою руку на ладонь Инид. — Гуди сказала мне, что мои видения неполные и ненадежные. Я не смогу увидеть ничего… ох… Уэнсдей откидывает голову назад, ее тело напрягается, а глаза стекленеют, когда видение переполняет ее. Инид едва не перевернула машину на красный свет на перекрестке, и только рука Уэнсдей удержала ее на месте. — Уэнсдей! Ты в порядке? Гот возвращается в свое тело и едва ли отдергивает свою руку от руки Инид с недовольным видом. — Я в порядке. Инид поднимает брови, взволнованная. — Ну? Получилось? — В какой-то мере, — говорит Уэнсдей, — да. Я бы посоветовала тебе не заказывать сегодня стейк тартар; видение было не совсем четким, но я видела тебя похожей на жертву чумы на полу моей ванной. Я нахожу Черную смерть такой же интригующей, как и все остальные, но некоторые вещи слишком отвратительны даже по моим меркам. Инид с тоской прощается с ужином, который она собиралась заказать. — Не заказывать стейк. Принято. Светофор загорается зеленым, и она нажимает на педаль газа. Через мгновение рука Уэнсдей отпадает от ее руки.

***

Ресторан находится в восточной части города, с видом на океан. Инид аккуратно паркуется между BMW и Bentley — «аккуратно» означает, что ей приходится дважды сдавать назад и перестраиваться, затем выходит из машины и спешит к Уэнсдей, чтобы открыть ее дверь. — Мне не нужны твои нелепые попытки рыцарства, — насмехается Уэнсдей, но позволяет Инид закрыть за собой дверь. Внутри ресторан стильный, но очаровательный; с потолка свисают мягкие желтые светильники, а столы, покрытые белой тканью, стоят аккуратными рядами. Здесь многолюдно, почти до невозможности. Инид не видит ни одного свободного столика. Она с запозданием думает, что им, наверное, стоило заказать его. Хозяйка поднимает глаза, когда они входят. — Чем я могу помочь вам сегодня вечером? — Столик на двоих, пожалуйста, — говорит Уэнсдей. Хозяйка листает свой блокнот, хмурится. — К сожалению, я не думаю, что на сегодня есть свободные места. У нас много мест забронировано… — Очень жаль, — замечает Уэнсдей, глядя хозяйке прямо в глаза. В этом нет ничего нарочито грозного; Инид видела грозное лицо Уэнсдей, и те были в тысячу раз страшнее. Однако этого достаточно, чтобы хозяйка выглядела очень нервной. — Ах… — Хозяйка снова просматривает блокнот. — Я думаю, мы можем что-нибудь придумать. Сюда, пожалуйста. — Она берет со стойки два меню и спешит вглубь, маня их за собой. — Уэнсдей, — тихо ругалась Инид. — Ты не можешь просто запугивать людей, чтобы они делали что-то для тебя. Уэнсдей пожимает плечами. — Я не вижу никаких проблем. — О Боже, ты невозможна. — Что гораздо лучше, чем быть возможной. — Вот, дамы, — говорит хозяйка, кладя меню на двухместный столик рядом с окном. — Наслаждайтесь, и счастливого вам Рождества. — Вот видишь, — говорит Уэнсдей, как только женщина уходит. — Запугивание приносит результаты. — Ладно, может, ты и права, — признает Инид, — но все же. Она была милой, а теперь она в ужасе. — Опять же, я не вижу никаких проблем. — Уэнсдей снимает пальто и вешает его на спинку стула, фактически прекращая разговор. Сегодня на ней черный вязаный жилет поверх белой рубашки на пуговицах, рукава закатаны по локоть, а волосы заплетены в привычные косы. Это вариация ее стиля, которую Инид редко видела раньше, но чуть по-другому, и это потрясающе. Теперь, когда она не сосредоточена на вождении, Инид с трудом вспоминает, как функционировать. Она смотрит на стол, чтобы отвлечься, и замечает, что голубые салфетки сложены так, что напоминают косичку. — Ух ты, гляди на эти чудны́е салфетки. — И, пожалуйста, не замечай, как я стараюсь не смотреть на тебя. Уэнсдей смотрит на свою собственную салфетку, насмехается и берет ее со стола. Ее руки двигаются слишком быстро, чтобы уследить за ними, а затем она кладет сложенную салфетку перед Инид; теперь она имеет форму журавля, гораздо более сложную и реалистичную. — Вот так. Теперь у тебя есть кусок оригами из салфетки, который действительно стоит того, чтобы им впечатлиться. — Это невероятно, — изумленно говорит Инид, осторожно прикасаясь пальцем к хвосту журавля. — О БОЖЕ, подожди. Я должна это выложить. Подожди. — Она достает из кармана телефон, смахивает поток уведомлений, напоминающих ей о том, как мало она была онлайн в последние несколько дней, и открывает приложение камеры. — Хорошо, улыбнись. Уэнсдей не улыбается. — Зачем ты меня фотографируешь? — Чтобы выложить в инстаграм, да! Ты хочешь рассказать наши отношения, не так ли? — Моим родителям — да. Но не половине студентов Невермора. — Пагсли увидит это, — напомнила ей Инид. — Это имеет значение, м? Уэнсдей испускает многострадальный вздох. — Я не улыбаюсь. — Типично, — с нежностью говорит Инид, настраивая кадр, следя за тем, чтобы идеально центрировать Уэнсдей, а затем щелкает. — Вот так. Идеально. Я сразу же опубликую это. — Я тебя презираю, — бормочет Уэнсдей, делая глоток воды. Инид открывает инстаграм и выбирает фотографию, быстро добавляет надпись, прежде чем нажать кнопку «Опубликовать». Она смотрит, как оно загружается, и вот оно: доказательство того, что она и Уэнсдей — в живом цвете. enid.sinclair: Все, что я хочу на Рождество — это ты #вечерсвидания #раскрытиеотношений На фотографии изображена Уэнсдей, смотрящая прямо в камеру, одна рука лежит на ноже, лежащем на краю ее тарелки. Она выглядит в равной степени скучающей, раздраженной и захватывающей дух; Инид не может представить себе более точного описания. — Вот, смотри, — говорит она, поворачивая телефон и поднося его к Уэнсдей. — Наш жесткий запуск завершен. — Я понятия не имею, что означает эта идиотская фраза, и не хочу знать. — Уэнсдей настороженно смотрит на экран. — Что это за комментарии? — Уже? — Инид с любопытством берет телефон обратно. Уэнсдей была права; ее раздел комментариев просто взрывается. — biancabarclayofficial так вы двое наконец-то сошлись? чертовски вовремя — xavierdraws это какая-то шутка лол — biancabarclayofficial @xavierdraws настоящая любовь это не шутка, ясно блядь? рада, что бросила твою задницу — eugene_otinger_likes_bees О. БОЖЕ. МОЙ. ???? Уэнсдей когда ты наконец ответишь на один из моих звонков ты никогда не услышишь конец этого кстати о боже мой вы ребята такие милые я пошлю вам несколько баночек меда — snakemasterajax погодите что — Они все знают, — говорит Уэнсдей тоном глубокого отвращения. — Для меня ты мертва. Палец Инид нависает над экраном. — Ты хочешь, чтобы я удалила это? — Нет, — немедленно отвечает Уэнсдей. — Оставь. — Ха! — восклицает Инид, указывая на нее пальцем обвиняюще. — Значит, тебе это нравится. — Это будет способствовать нашему обману, — чопорно говорит Уэнсдей, открывая свое меню. — Ни больше, ни меньше. Инид тоже открывает свое меню, держа его перед лицом, чтобы скрыть улыбку. — И перестань улыбаться, — говорит Уэнсдей, ничуть не обманутая. — Это портит мне аппетит.

***

Ночь продолжается, минуты медленно переходят в часы. Тарелки разбросаны по столу между ними, на них остатки ужина: жареная рыба-меч для Уэнсдей, курица-гриль для Инид, которая решила воздержаться от всех стейков после того, как Уэнсдей «увидела ее будущее», и тарелка с жареной брюссельской капустой, которую они разделили после того, как Уэнсдей отказалась попробовать жареные во фритюре макароны с сыром. Уже почти десять часов, и теперь стало тише, прежний шум ресторана приглушился до сонного рокота. На столике между Инид и Уэнсдей горит свеча, поставленная извиняющимся официантом в середине их трапезы; Уэнсдей последние несколько минут проводит указательным пальцем по пламени, с каждым разом отстраняясь все медленнее. Последние несколько минут за их столом царит тишина, но эта тишина не вызывает дискомфорта; такое ощущение, что они вернулись в свою комнату в Неверморе, существуя отдельно, но вместе. Инид довольна тем, что просто сидит напротив Уэнсдей и смотрит, как она играет с огнем так, что любой другой человек мог бы назвать ее пироманкой. Для Инид это просто типичное поведение Уэнсдей. — Эта трапеза была… не совсем неприятной, — наконец говорит Уэнсдей, складывая руки перед собой. — Еда была достаточно съедобной. — Это было приятно, — соглашается Инид. — Гораздо меньше хаоса, чем в канун Рождества с моей семьей, это точно. — Ты вообще разговаривала со своей семьей, пока была здесь? — прямо спрашивает Уэнсдей. Инид пожимает плечами. Было несколько точек контакта — несколько разрозненных сообщений и короткий звонок от ее матери сегодня утром, где она успела вскользь покритиковать четыре разных вещи об Инид в течение трех минут, после чего пожелала ей счастливого сочельника и повесила трубку — но не более того. — Не совсем, но, честно говоря, я не против. Они просто найдут способ ввернуть это в очередной разговор о том, чтобы отправить меня в лагерь по перевоспитанию ликантропов следующим летом, как будто я не говорила им сто раз, что никогда не поеду в такое место. Например, я даже не смогу открыть свои подарки, пока не вернусь домой, но я уверена, что мама завернула мои рождественские подарки в брошюры о лагере. Инид вздохнула, а затем выдавила из себя беспокойство, которое последние шесть недель глодало ее, как голодная собака. — Хуже всего то, что иногда мне приходится задаваться вопросом, правы ли они. Может, со мной что-то не так, понимаешь? Может, я дефектная, и, возможно, теперь, когда я не могу снова обратиться, я никогда не найду себе пару. — Нет, — говорит Уэнсдей, мгновенно отмахнувшись. — У тебя может быть огромное количество других проблем, но это не одна из них. Инид расправляет плечи, чувствуя внезапную боль в ребрах. — Иногда мне хочется их за это ненавидеть, но я не могу. Они — моя семья. — Семья — это еще не все, — говорит Уэнсдей. — И ты заслуживаешь лучшего, чем такое обращение. Инид смотрит вверх, через стол, и их глаза встречаются. Взгляд Уэнсдей, как всегда, мрачно напряженный, но сейчас в нем есть какая-то дополнительная тяжесть, от которой у Инид слабеют колени. — Спасибо, — пробормотала Инид. Затем, прежде чем она успевает сказать что-то более неловкое, она добавляет, — и, кстати, у меня нет множества других проблем. — Действительно, — резко говорит Уэнсдей. — А как насчет твоей одержимости сахарном и отвратительным шумом, выдаваемым за музыку? — В моей музыке нет ничего плохого. И для протокола, мои плейлисты просто великолепны. — Тогда обсудим твой вредящий глазам выбор одежды? — Это лучше, чем выглядеть как директор похоронного бюро каждый день своей жизни, — надулась Инид. Уэнсдей слегка наклоняется вперед, словно готовясь к битве. Понимая вызов, Инид тоже наклоняется. — У тебя есть дополнительный аккаунт в социальных сетях, — говорит Уэнсдей, — специально для твоих плюшевых животных, которых у тебя слишком много. — У тебя есть граммофон. Даже у моей бабушки такого нет. — Ты разговариваешь во сне. — А ты спишь как покойник! Мне пришлось проверить твой пульс, когда я проснулась сегодня утром, чтобы убедиться, что ты не скончалась за ночь. Уэнсдей фыркнула. — Если бы. Это избавило бы меня от необходимости просыпаться и обнаруживать по всему одеялу розовый пух от твоей нелепой флисовой пижамы. Сердце Инид скачет в груди, как будто оно следит за их словами, когда они летают туда-сюда по столу. В этом разговоре есть какая-то затаенная нотка, более мягкое эхо бывший ссор; это похоже на спор, но также и на привязанность. Это легко и знакомо, и Инид это кажется опасно комфортным — она могла бы жить так вечно и не устать от этого. — Да? — запоздало говорит Инид, подыскивая оскорбление, которое сгладит эмоции, поднимающиеся в ее груди. — Ну, у тебя в доме даже нет рождественской елки. Она говорит это язвительно — как будто это худшее в мире преступление, потому что в это время года так оно и есть, но что-то в этом, должно быть, не срабатывает, потому что Уэнсдей сужает глаза так, как она делает только тогда, когда пытается раскрыть правду. — Значит, ты хочешь рождественскую елку, — говорит Уэнсдей. — Это традиция для твоей семьи? Инид думает о месте, где она выросла, о выцветших желтых стенах ее гостиной и о многих рождественских елках, которые стояли в ней на протяжении многих лет: живая сосна, куст мишуры, вечнозеленая ель, уничтоженная ее братьями однажды рождественским утром, когда они боролись друг с другом за новый плейстейшн. Неожиданно ее захлестнула волна тоски. — Я… да, это так. У нас всегда была елка в гостиной, и украшать ее вместе — это единственное время, когда в нашем доме царит мир. Это никогда не длится долго, конечно, но приятно, пока это так. Уэнсдей кивает один раз, резко, затем подает знак, чтобы принесли счет; официант тут же подходит и кладет его на стол. Инид достает бумажник, роется в боковом кармане в поисках кредитной карты, которую отец дал ей в прошлом году на крайний случай. (С тех пор она на собственном опыте убедилась, что Джунгельског высотой в десять футов из IKEA не считается экстренной покупкой). — Вот, я нашла. — Тебе не нужно. У нашей семьи более чем достаточно средств. — Нет, я могу заплатить. — Инид осторожно берет купюру из рук Уэнсдей, затем вставляет свою карточку в верхнюю часть книжечки со счетом. — Ты уже достаточно для меня сделала, и это даже не совсем мои деньги — папа дал мне эту кредитку. — Она горько смеется. — Это практически единственное, что он мне дал. Уэнсдей наклоняет голову в сторону, раздумывая. — К тому же, — добавляет Инид, подмигивая. — Я твоя девушка, верно? Я должна тебя угощать. Уэнсдей открывает рот, хмурится, снова закрывает. — Ладно. — Почему ты так торопишься? — спросила Инид, когда официант передал ей чек. — Где мы должны быть? — На елочной ферме, — говорит Уэнсдей, как будто это само собой разумеющееся. — Они закрыты в это время ночи, но их охрана просто смехотворна. Мы должны проникнуть туда и выйти довольно быстро. У Инид отпадает челюсть. — Называй меня отрицающим Сантой, но я говорю «хо-хо-нет». Это так противоречит духу праздника, Уэнсдей. Мы не можем украсть рождественскую елку!

***

Они действительно крадут рождественскую елку. Уэнсдей права: охрана на ферме в лучшем случае слабая, и ей требуется всего пять минут, чтобы взломать замок на воротах, выбрать елку и перетащить ее в машину. Инид помогает ей поднять елку на крышу и закрепить ее, чувствуя себя немного Гринчем. — Я буквально краду Рождество, — переживает она, когда они выезжают с парковки. — Ну, одну елку, но все равно. Должно быть, это какая-то очень плохая карма. — Карма — это неправильное понятие, придуманное для того, чтобы отучить людей от безнравственности, — отвечает Уэнсдей. — Я думаю, ты выживешь. Вернувшись в дом, они заносят елку в дом и устанавливают ее в гостиной. В комнате пусто, но в очаге все еще горит огонь, пока Инид поворачивает елку в вертикальное положение между двумя окнами, а затем отступает назад, чтобы полюбоваться своей работой. — Теперь довольна? — сухо спрашивает Уэнсдей. — Да. Нет! Еще нет. Ее нужно украсить. — Инид обшаривает комнату, находит два оставшихся рулона мишуры и одну оставшуюся нитку гирлянд и старается изо всех сил обвязать ими дерево. Уэнсдей подходит и берет у Инид гирлянды, обматывая их вокруг ветвей с поразительной эффективностью. — Я планировала остаться безучастной к этой процедуре, но мне слишком грустно на это смотреть. — Может быть, — говорит Инид, усмехаясь, — а может быть, ты все это время втайне хотела украсить елку вместе со мной. — Твое заблуждение достойно восхищения. — Уэнсдей накручивает гирлянды на последнюю ветку, прежде чем включить ее в розетку; елка внезапно оживает в крошечных вспышках цвета заката. — А теперь пойдем спать. — Хорошо, — соглашается Инид, но задерживается еще на мгновение. Здесь, в этой комнате с Уэнсдей в канун Рождества, купаясь в тепле огня и сиянии розового, белого и оранжевого, она чувствует себя окруженной волшебством — и если это магия, то она не хочет, чтобы она развеялась.

***

На следующее утро Инид разбудил Вещь, вежливо постучав по ее плечу. Она зевнула и потянулась, ничуть не испугавшись, и уже собиралась перевернуться и снова заснуть, когда вспомнила, какой сегодня день. — О БОЖЕ МОЙ, Вещь! Счастливого Рождества! — Счастливого Рождества, — отвечает Вещь, затем перебирается на плечо Уэнсдей и снова начинает постукивать. Раздается шлепок, и Вещь поспешно отходит от кровати Уэнсдей. Гот поднимает голову от кучи подушек, недовольная. — Да, Вещь, и тебе тоже очень несчастного Рождества. А теперь дай мне поспать, или, клянусь, я снова засуну тебя в эту китайскую ловушку для пальцев. — Ты не можешь снова заснуть, — протестует Инид, хотя всего несколько минут назад она собиралась сделать то же самое. — Сегодня же рождественское утро! — Прискорбно. Разбуди меня снова, когда наступит рождественский вечер — или, еще лучше, когда Рождество закончится. — Уф, я сдаюсь. Вещь, поможешь? Вещь бросает Инид быстрый взгляд, затем берет с тумбочки телефон Уэнсдей и сует его под нос брюнетке, постукивая о его край, пока та снова не поднимает голову. Уэнсдей нехотя приоткрывает один глаз, затем внезапно выхватывает телефон из рук Вещи и резко садится. — Инид, — говорит Уэнсдей очень спокойным тоном. Инид вздрагивает. — Ооо… Я в опасности. Уэнсдей протягивает свой телефон, которым девушка не пользовалась ни разу с момента прибытия. На экране отображается немыслимое количество текстовых сообщений; пока Инид смотрит, появляется еще несколько. — Смотри, — говорит Уэнсдей, снимая с блокировки телефон и передавая его блондинке. — Это твоя работа. Неизвестный номер ТЫ НЕ ГОВОРИЛА МНЕ, ЧТО ТЕБЕ НРАВИТСЯ ИНИД И ТЫ НЕ ГОВОРИЛА МНЕ, ЧТО ВСТРЕЧАЕШЬСЯ С ИНИД. Кстати Это Юджин лол Привет!!! Пчелки скучают по тебе И я скучаю. Ты должна попробовать их новый мед. Он такой вкусный. Но, черт возьми, почему ты не сказала мне, что тебе нравится Инид? Я бы не пытался к ней подкатывать, если бы знал. Перезвони мне как можно скорее! Или хотя бы напиши мне. Кстати счастливого Рождества! — Он продолжает писать сообщения, — недовольно говорит Уэнсдей. — Почему ты посчитала нужным дать ему мою контактную информацию? — О боже мой, конечно, дала. Он же твой друг. Инид смеется. — Юджин такой милый, я даже могу простить ему ужасный флирт со мной в прошлом семестре. Я обожаю его — и я знаю, что ты тоже, в глубине души. Уэнсдей издает звук несогласия и снова блокирует телефон. Инид бросает на нее, как она надеется, строгий взгляд. — Уэнсдей. Ты действительно собираешься игнорировать его сообщения? И на Рождество тоже? — Я не хочу поощрять его. Поощрение нежелательного поведения создает ложное представление о том, что такое поведение приемлемо. — Да, да, — говорит Инид, надавливая на колено Уэнсдей. — Ты говоришь это сейчас, но смотри. В конце концов, ты ответишь. — Я не буду. Вещь, все еще лежащий на тумбочке, быстро стучит. — Да, ответишь. — Ладно, ладно, — говорит Инид, сползая с кровати и кладя Вещь на плечо, а затем открывает свой рюкзак и достает сумку поменьше, которая последние несколько дней лежала на дне. — Тогда забудь о Юджине. Давай спустимся вниз и откроем подарки. — Я не против. Веди. Инид толкает дверь, ожидая, что Уэнсдей последует за ней. На одну короткую секунду, краем глаза, она видит, как Уэнсдей старательно набирает короткое сообщение в своем телефоне, а затем бросает его на кровать, как будто он ее лично оскорбил.

***

Внизу Пагсли уже расположился на диване, у его ног лежит куча подарков в черных упаковках. Мортиша и Гомес сидят на диване у камина, обмениваясь влюбленными взглядами; Инид и Уэнсдей отводят глаза, причем Инид делает это спокойно, а Уэнсдей — с громким рвотным звуком. — Единственное, чего я хочу на Рождество, это чтобы вы оба вели себя соответственно своему возрасту более пяти минут подряд, — замечает Уэнсдей, садясь на другой диван. Инид садится рядом с ней, прижимается к ее боку и прячет улыбку, когда Уэнсдей не отстраняется от контакта. — Feliz navidad, mi familia, — радостно говорит Гомес, похоже, не обеспокоенный комментарием дочери. — Уэнсдей, милая, сначала открой это. Это от меня и твоей мамы. Он передает тонкую коробку, завернутую в глянцевую черную бумагу. Когда Уэнсдей кладет ее на колени, она оказывается достаточно длинной, чтобы протянуть ее и через ноги Инид. — А это для тебя, Инид, — добавляет Гомес. Он передает другой пакет, тоже завернутый в черное и перевязанный серебряной лентой. — О, — говорит Инид, польщенная тем, что ее включили в обмен подарками. Она привезла подарки из Сан-Франциско для всех членов семьи, все-таки она не невежливая гостья, но она не ожидала, что получит что-то взамен. — Спасибо! Вот, это от меня. Она лезет в сумку, которую стустила вниз, достает два одинаковых пакета, которые она завернула в бумагу с улыбающимися оленями, и передает их Гомесу и Мортише, которые рассматривают их с глубоким интересом. — Все прекратите раздавать подарки, — говорит Пагсли. — Сначала Инид должна открыть мой. Вот, Инид, лови! Он бросает через всю комнату большую квадратную коробку; Инид со смехом ловит ее. — Конечно, конечно, я открою твою первой. Ты не намекнешь мне, что это такое? — Это моя любимая приманка, — радостно говорит Пагсли. — Теперь ты можешь пойти со мной и Уэнсдей на рыбалку, как только снова наступит весна. Инид просовывает палец под оберточную бумагу и отрывает ее одним длинным куском. — Звучит неплохо, но не станет ли к тому времени рыбья наживка старой и противной? Пагсли только усмехается. — Не эта наживка. Инид бросает на него недоверчивый взгляд, отрывая крышку от коробки. — Что ты имеешь в виду… черт возьми, это же ручные гранаты! Вещь, все еще опирающийся на плечо Инид, выстукивает для нее успокаивающую мелодию. Уэнсдей заглядывает в коробку, затем одобрительно кивает. — Это любимая приманка Пагсли. Мы поймали тысячи рыб таким способом. — Вы их потом едите или… — Нет, совсем нет, — заверил ее Пагсли. — Мы просто продолжаем, пока пруд не наполнится мертвой рыбой. — Хм, — говорит Инид, отходя от коробки с гранатами, как она надеется, незаметно. — Да. Абсолютно. Эй, кто-нибудь еще голоден сейчас? Как насчет перекусить?

***

Час спустя завтрак был съеден, и почти все подарки были развернуты и теперь лежат, разбросанные по гостиной. Уэнсдей получила от родителей новый смычок для виолончели — со спрятанной в нем рапирой, а также кинжал от Пагсли и новую пару ботинок от Вещи, который, судя по его самодовольной походке, определенно за них не платил. У Пагсли огромная стопка подарков, среди которых есть нечто, тревожно напоминающее набор для изготовления бомбы; Инид не удивится, если поместье взорвется в ближайшие несколько дней. У Вещи есть новый тюбик лосьона для рук от Уэнсдей и новый набор пилочек для ногтей от Гомеса и Мортиши. Сейчас он отдыхает на столике у камина, полностью поглощенный спиннером, который купила для него Инид. Пагсли, Гомес и Мортиша носят одинаковые черные снуды, которые связала для них Инид, и это дает девушке столь необходимое подтверждение. Члены семьи Инид никогда не носят ее творения, утверждая, что они слишком отвратительны, чтобы появляться в них на людях. Конечно, может быть, первый снуд, который она сделала на день рождения брата, получился похожим на комок шерсти, но все равно. С тех пор она стала гораздо лучше вязать. Инид снова опускает взгляд на маленькую деревянную шкатулку на коленях, проводит пальцами по резьбе на крышке. Подарок Гомеса и Мортиши — это то, что заставило ее чуть не расплакаться, когда она открыла его: письменный набор с двумя бутылочками чернил и набором причудливых перьев, все это хранится в коробке с выгравированным гербом семьи Аддамс. — Теперь ты одна из членов семьи, — сказала ей Мортиша, — и это никогда не изменится, что бы ни случилось. Инид планировала ответить красноречивым выражением благодарности или хотя бы полным предложением. Вместо этого она просто прижала коробку к груди и попыталась, не совсем успешно, побороть слезы. Сейчас, после чашки горячего шоколада и короткого разговора на языке жестов с Вещью о волшебстве рождественского духа, она стала спокойнее. Когда она снова устраивается на диване рядом с Уэнсдей для последнего обмена подарками, она снова чувствует себя нормально. Но это длится недолго. — Вот твой подарок, — замечает Уэнсдей, передавая небольшой пакет, завернутый в черную упаковку. — Постарайся не испортить его, когда будешь открывать. Инид достает из сумки единственный оставшийся подарок и передает его Уэнсдей. — Можно мы откроем их одновременно? Это будет похоже на одно из тех видео на Ютубе, где обмениваются подарками в рождественское утро. — Твой ум работает такими абсурдными способами, — говорит Уэнсдей, но ее пальцы остаются неподвижными на ярко-розовой бумаге подарка. — Очень хорошо, тогда. На счет три? — На счет три, — подтверждает Инид. — Раз… два… три. Они обе начинают открывать свои подарки, Инид с нетерпением отрывает бумагу от своего, а Уэнсдей с хирургической точностью извлекает свой из оболочки, а затем наступает короткое молчание, пока они рассматривают то, что им только что подарили. Инид держит в руках тонкий черный шарф, украшенный рядом маленьких розовых фигурок: птицы, понимает она, вороны, добавленные к узору из очень розовой шерсти. Шарф невероятно мягкий на ощупь, явно ручной работы, и он прекрасен. — Уэнсдей, — говорит она, ошеломленная почти до потери речи. — Ты… ты сделала это для меня? — Однажды ты связала мне снуд. Я подумала, что будет уместно вернуть тебе должок, кроме того, тебе нужна менее яркая вещь для твоего гардероба. Как только я провела небольшое исследование, оказалось, что освоить так называемый навык вязания достаточно просто. — Это очень, очень замечательно, — говорит Инид. — Мне очень нравится. Спасибо. Уэнсдей протягивает свой собственный подарок: маленькую розовую сумку, которую Инид связала для нее крючком, только немного неровную с одной стороны. — Я тоже ценю твой подарок. Он довольно… уникальный. Инид смеется. — Это только часть подарка. Открой сумку. Уэнсдей так и сделала, потянулась внутрь, чтобы достать настоящий подарок: богато украшенные черные карманные часы с набором часовых механизмов и крошечным волком, выбитым на корпусе, который воет на луну. Инид нашла их в магазине в прошлом месяце, еще до того, как узнала, что увидится с Уэнсдей на праздники: она поморщилась, увидев ценник, но все равно купила их, думая о том, как они понравятся Уэнсдей. Теперь, видя, как Уэнсдей держит его в руках, словно живое сердце, Инид рада, что сделала это. — Это безупречное мастерство, — говорит Уэнсдей, проводя пальцем по изгибам корпуса. — Уровень мастерства здесь такой, какой я редко видела, если вообще видела. Где ты его купила? Инид машет рукой. — О, я сделала его сама. Ничего особенного. Уэнсдей смотрит на нее, не мигая. Инид смеется. — Просто шучу. Я нашла его в магазине. — Оно прекрасно впишется в мой гардероб, — говорит Уэнсдей. — Спасибо. Это действительно несчастное Рождество. Инид хмурится. — Что? Почему несчастное? — Страдание — одно из моих любимых чувств. Несчастное Рождество гораздо лучше веселого. — Хорошо, конечно, — ласково говорит Инид, качая головой. — Как скажешь. И тебя с несчастным Рождеством.

***

Рождественский ужин подают поздно вечером, но ожидание того стоит: массивный стол из черного дерева покрыт золотыми тарелками и блюдцами, на каждом из которых разные блюда. Инид никогда раньше не видела такой сервировки. Дома рождественский ужин обычно состоит из кучи редких бифштексов и нескольких гарниров — картофельного пюре и зеленой фасоли. Здесь, в поместье Аддамсов, все по-другому. Главное блюдо — жаркое, занимающее половину стола, и Инид не уверена, какое именно это мясо, но пахнет оно потрясающе. Тарелки вокруг него заполнены гарнирами и закусками, некоторые из них обычные, а некоторые нет — тарелка с картофелем стоит рядом с тарелкой с крыльями летучей мыши, а соусница находится рядом с миской, похожей на кровь. Жаркое разделывают, еду подают, и трапеза пролетает в теплой, уютной дымке разговоров и компании. Впервые за долгие годы рождественский ужин Инид обходится без хотя бы одной ссоры перед десертом; вместо того, чтобы братья кричали друг на друга, а мать критиковала ее, происходит просто легкий обмен мнениями: Уэнсдей и Гомес обсуждают тактику фехтования, Гомес дразнит Пагсли за то, что тот так злорадствует над своими рождественскими подарками, а Мортиша спрашивает о любимых занятиях Инид в Неверморе. На протяжении всего этого Инид отчетливо осознает, что Уэнсдей находится на периферии, рядом с ней. Она думает, мимолетно и с болью, похожей на жжение в груди, что в каком-то смысле она чувствует себя здесь как дома, как никогда раньше в Сан-Франциско. И еще она думает, что не хочет уезжать. Появляется десерт в виде огромного мусса из темного шоколада, и слишком скоро трапеза заканчивается, а стрелки часов показывают десять. Инид, отягощенная слишком большим количеством еды и головокружением от радости, слегка спотыкается, вставая со стула. Уэнсдей мгновенно оказывается рядом, поддерживая ее под локоть. — Тебе следует быть осторожнее, — говорит она, направляя Инид в холл. — Здесь нет… Она замирает на пороге между комнатой и коридором и смотрит на что-то над ними. Инид следит за ее взглядом, и тут же чувствует, как ее ударили бейсбольной битой по голове. Сверху над дверью на ярко-красной ленте висит ветка омелы, такая большая, что почти касается обеих сторон двери. — Какая гадость, — жалуется Пагсли, остановившись на полпути вверх по лестнице. — Теперь они будут целоваться. Инид рискует взглянуть на выражение лица Уэнсдей, которое мрачнее грозы и вдвое опаснее. — Мама, — обвиняет Уэнсдей. — Отец. Кто-нибудь из вас повесил эту дендроидную мерзость? Мортиша качает головой. Гомес говорит «нет», но в его взгляде появляется знакомый блеск. — Значит, Вещь, — говорит Уэнсдей. — Конечно. Он — ходячая мертвая рука. — Эй, да ладно, — тихо говорит Инид. — Где твой дух Рождества? Кроме того, твои родители смотрят. Уголок рта Уэнсдей один раз дергается в сдерживаемой гримасе, которую Инид знает. Это как нож в живот Инид; конечно, это слишком далеко для них, слишком много для нее, чтобы надеяться на это. Конечно, Уэнсдей никогда не… — Хорошо, — бормочет Уэнсдей. — Поцелуй меня. Рот Инид почти открывается, и ей едва удается сохранить спокойное лицо. — Я… ты… правда? — Просто поторопись и сделай это, пока они ничего не заподозрили. Инид набирается храбрости и притягивает Уэнсдей ближе. Ей нужна секунда, чтобы обдумать то, что она собирается сделать, и еще одна, чтобы признать, что после этого ее жизнь никогда не будет прежней, а затем она наклоняется и целует Уэнсдей. Это осторожно и деликатно, и они никогда не делали этого раньше, но все равно в этом есть что-то знакомое. Губы Уэнсдей мягко прижимаются к ее губам, и Инид чувствует, как в ее груди взрывается ощущение умирающей звезды, когда рука Уэнсдей поднимается, чтобы коснуться ее челюсти. Она знает, глубоко и инстинктивно, что этот поцелуй — то, что она никогда не сможет забыть. Она будет жить им, дышать им, носить это воспоминание в своем сердце, как разумное существо; когда она умрет, то, вероятно, с именем Уэнсдей и призраком этого поцелуя на губах. А потом все кончается, и Уэнсдей отступает назад с непостижимым выражением лица. Инид подносит одну руку ко рту, гадая, видит ли Уэнсдей все места внутри нее, которые разрушаются. — Фу, — заявляет Пагсли, и заклинание разрушается. — Снимите комнату, ребята. — И оставьте дверь открытой, — добавляет Мортиша, строгая, но веселая. — Я заметила, Инид, что наша комната для гостей пустует уже несколько дней. — Упыри беспокоят ее, — говорит Уэнсдей, ее тон безумно нейтрален. — Сейчас мы поднимемся наверх, где наши спальные места будут оставаться такими же, как и раньше, и никто не будет вмешиваться, если только не захочет безвременно погибнуть. Жалкого Рождества вам всем. Она поворачивается на каблуке и грациозно поднимается по лестнице. Инид следует за ней шаткими шагами, чувствуя, как мир вокруг нее меняется.

***

В комнате Уэнсдей оглушительная тишина. Инид сидит на правой стороне кровати, ее тело все еще горит от их поцелуя, а ее мозг нервничает так, как не было рядом с Уэнсдей уже несколько месяцев. Уэнсдей сидит слева, выражение ее лица — непроницаемая крепость, которая рассказывает Инид бесполезную, въедливую историю ни о чем. Наконец, Инид больше не может этого выносить. — Нам стоит поговорить об этом? — спрашивает она с опаской. — Я имею в виду, мне кажется, что, может быть, стоит. — Нет, — сразу же отвечает Уэнсдей. — Ни в коем случае. — Да, но… — Инид размахивает руками, пытаясь найти слова от бесконечного клубка мыслей в ее голове. — Ты не… ты обычно не… я не думала, что ты будешь в порядке. С этим. — Актерская игра необходима для успеха любого притворства, — говорит Уэнсдей. — Все в порядке. — Но… — Инид, — говорит Уэнсдей тоном, не терпящим возражений. — Я закончила с этим обсуждением. Инид слегка склоняет голову, пытаясь спрятать лицо. Она не расстроена. Она просто… обеспокоена. Беспокоится, потому что не знает, действительно ли все в порядке или Уэнсдей тайно злится на нее. Волнуется, потому что теперь, когда она поцеловала Уэнсдей, она не знает, как жить дальше, чтобы не сделать это снова. Молчание между ними становится невыносимым, и Инид так неспокойно от эмоций, что она почти готова вылезти из собственного тела. Вещь, сидящий на столе, тихо, нервно постукивает пальцами по дереву. — Напомни мне название того смехотворного фильма, который ты хотела, чтобы я посмотрела, — говорит Уэнсдей через несколько мучительных минут. Инид оживляется, смущается, но надеется. — «Дрянные девчонки». Зачем? Уэнсдей игнорирует вопрос. — У тебя есть ноутбук? — Да. — Инид тянется к своей сумке и достает ноутбук из бокового кармана. — Ты предлагаешь посмотреть его вместе со мной? — Конечно, нет. Однако я полагаю, что не буду возражать, если ты посмотришь его одна, а я случайно окажусь поблизости. Уэнсдей переходит на кровать и откидывается на подушки, оставляя место рядом с собой; Инид, признав мирное предложение таким, какое оно есть, ложится рядом и открывает свой ноутбук, чтобы найти фильм. На столе Вещь незаметно выключает лампу. Фильм начинается, и Инид изо всех сил старается погрузиться в сюжет, не обращая внимания на присутствие Уэнсдей рядом с ней. Ей это удается лишь отчасти: игнорировать Уэнсдей — все равно что пытаться не замечать ливень, особенно когда она постоянно бросает взгляды в сторону блондинки. Через несколько минут Инид нажимает пробел, чтобы поставить фильм на паузу. — Уэнсдей, ты действительно смотришь? Уэнсдей тяжело фыркает. — Не будь идиоткой. Меня не интересуют твои пустые, розовощекие подростковые драмы. — Если ты уверена, — говорит Инид, придвигаясь ближе к ней и переставляя ноутбук так, чтобы он оказался по центру между ними, а затем снова запуская фильм. — Тогда я буду спокойно смотреть одна. Семь минут спустя Инид краем глаза уловила взгляд Уэнсдей: она пристально и сосредоточенно смотрит на экран. Инид отводит взгляд, прежде чем Уэнсдей успевает заметить это, в животе у нее закручивается нить ярких, задыхающихся эмоций.

***

Как и каждый год, дни после Рождества — это странное и лиминальное пространство. Время проносится мимо загадочным образом, иногда быстро, иногда медленно; час становится днем, минута — годом. Инид и Уэнсдей проводят эти дни, ничего особо не делая — просто слоняясь по дому, поедая остатки рождественской еды, гуляя, мечтая и уделяя время на сон. Дом открывается, разворачиваясь, как бесконечный коридор; вместе они ходят по комнатам, пока Инид не запоминает западное крыло, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы составить его карту с закрытыми глазами, может проследить путь от библиотеки к оранжерее, астрономической башне и обратно в комнату Уэнсдей, как по привычке. Уэнсдей часами читает комплект старинных книг в кожаном переплете из библиотеки, делая по ходу дела рукописные заметки в маленьком черном блокноте. Инид не спрашивает, чем она занимается, полагая, что Уэнсдей сама расскажет, когда будет готова. Вместо этого она смотрит видео на своем телефоне, пока Уэнсдей читает рядом с ней. Она даже не снимает наушники, чтобы не мешать Уэнсдей. По утрам они завтракают в столовой — блины, тосты с маслом — и Инид бросает чернику Пагсли, чтобы посмотреть, сможет ли он поймать ее ртом. Мортиша качает головой, а Уэнсдей насмехается над их «юношеским идиотизмом», но никто из них не вмешивается. После обеда Уэнсдей играет в шахматы с Гомесом в гостиной, а Инид наблюдает за этим с Вещью на плече. Огонь потрескивает в камине. Есть что-то разрушительное в расчетливом, сосредоточенном выражении лица Уэнсдей, когда она передвигает фигуры по доске. Инид приходится отвлекаться, разговаривая с Вещью, чтобы не смотреть слишком пристально. А по вечерам, когда они снова оказываются в комнате Уэнсдей, они устраиваются на ее кровати и делят одно пространство, занимаясь при этом разными делами. Инид слушает, пока Уэнсдей играет на виолончели; Аддамс работает над своим романом, пока Инид вяжет; блондинка листает свой телефон, пока Уэнсдей делает заметки на полях газетной колонки некрологов. Лунный цветок, подаренный Синклер, стоящий на углу стола Уэнсдей, распускается розовым цветом по ночам. Все так, как было в Неверморе: они вдвоем, и все еще вместе. Инид не думает, что когда-нибудь устанет от этого. Они говорят почти обо всем — об искусстве, еде, моде, корейских группах, истории создания гильотины, возможных заменах главы Невермора в следующем семестре. Они не говорят о поцелуе. Инид хочет, хочет так сильно, что желание отзывается болью в ребрах, но она думает обо всем, что может потерять, и слова застывают у нее в горле. Она не пожертвует тем, что у нее есть сейчас с Уэнсдей, ни за что. Через четыре дня, напомнила она себе, все закончится, и они с Уэнсдей вернутся к тому, что было раньше: ни больше, ни меньше, все праздники как сон, давно забытый между ними. Четыре дня, и все. Она верит в себя, что не разрушит все до того, как это время истечет. Она не спрашивает о поцелуе. Она спрашивает о других вещах. — Ты когда-нибудь дашь мне почитать свои романы? — говорит она на вторую ночь. Она раскинулась на кровати, рядом с ней лежит Вещь; Уэнсдей сидит с прямой спиной за письменным столом, печатая на машинке с постоянным стуком клавиш, который становится все менее невыносимым и все более успокаивающим, чем дольше Инид его слышит. Уэнсдей перестает печатать, оборачивается. — Возможно. Когда все они будут закончены. Однако, в связи с последними событиями, я не думаю, что это произойдет в ближайшее время. — Какие события? — Я нахожусь на любопытной стадии моей последней рукописи, — неохотно признается Уэнсдей. — Вайпер достигла того момента в повествовании, когда она имеет дело с некоторыми неожиданными вещами — неожиданными для нее как персонажа, но также и для меня как автора. — Да? — Инид наклонила голову, любопытствуя. — Какого рода вещи? Уэнсдей недовольно сужает глаза. — С самого начала я не планировала, что у Вайпер будет любовный интерес. Тем не менее, во всех моих последних работах она, кажется, втягивается в орбиту одного конкретного персонажа, как бы я ни старалась этого избежать. Это очень раздражает. — Ну, — говорит Инид, ее сердце колотится с бешеной скоростью, — может быть, история как раз к этому и идет. Может быть, тебе стоит позволить этому случиться. — Иногда это кажется довольно неизбежным, — задумчиво говорит Уэнсдей. — Только время покажет. Она возвращается к своей работе. Инид смотрит в потолок, думая, может ли эта история закончиться для нее счастливо.

***

Декабрьское полнолуние приходится на третью ночь после Рождества, ясную и морозную. В этот вечер Инид вялая, усталая и апатичная; она смотрит на небо и не чувствует ничего, никакого гудящего обещания перемен под кожей. Одно полнолуние без волков — это аномалия, но два станут последним гвоздем в ее гроб. Инид сворачивается калачиком на кровати Уэнсдей в приступе измученного отчаяния, решив даже не смотреть в окно. Луна зовет ее, но она не слушает; слова не для нее, и она начинает думать, что уже никогда не будет. Ничто в мире не может сдвинуть ее с этой кровати, кроме… — Инид, — говорит Уэнсдей. — Вставай. Синклер едва поднимает голову с подушки и обескураженно смотрит на Уэнсдей; девушка стоит у изножья кровати, ее черная тетрадь зажата под мышкой. — Что? — Вставай, — повторяет Уэнсдей. — Мы идем на улицу. — На улицу? — Инид насмехается. — Не беспокойся. Нет смысла, я не собираюсь обращаться. — Я знаю, что в прошлый раз этого не произошло, но вероятность все равно есть. Кроме того, сейчас температура ниже нуля, и я вполне наслаждаюсь болью от самоиндуцированной гипотермии. Инид качает головой. — Я не пойду. Уэнсдей берется за покрывало на кровати, резко дергает, пока покрывало не сползает с Инид, оставляя ее на открытом воздухе. — Ты ведешь себя нелепо и, откровенно говоря, очень жалеешь себя. Вставай. Инид издает полурычание в раздражении, ее когти автоматически выдвигаются. — Уэнсдей, оставь меня в покое. Этого не произойдет. — Инид, — говорит Уэнсдей. Она наклоняется над кроватью, над телом Инид, пока она не становится единственной вещью, заполняющей зрение Инид; ну, есть знакомое ощущение. — Ты — оборотень в любой форме, и твое место под полной луной. А я… — Она гримасничает, отвращаясь от эмоций, а затем продолжает. — Я бы хотела быть там с тобой. Сердцебиение Инид безрассудно скачет вперед, кувыркаясь при словах Уэнсдей. — Я больше никогда не буду повторять этот бред, — предупреждает Уэнсдей, — но ты меня слышала. Так что — может, встанешь? Через минуту Инид садится и надевает кроссовки, затем тянется за шарфом, который ей связала Уэнсдей. Возможно, она не сможет обратиться, но, может быть, это нормально; может быть, она нашла что-то лучше луны, чтобы следовать за ней.

***

Воздух на улице по-северному холодный, но все тихо и спокойно — никакого ветра, только бесконечное море звезд над головой. Уэнсдей ведет их к задней части поместья, к скамейке с видом на озеро, и они садятся рядом, не говоря ни слова. Инид смотрит на луну, низко висящую над верхушками деревьев, как большая серебряная монета в ночи, и чувствует, как глубокое чувство горечи наполняет ее рот. Она должна быть сейчас в другом месте, должна быть на свободе и бежать со своей стаей. Она должна быть другой, лучшей, измениться во что-то достаточно хорошее, чтобы перевесить бесполезный обломок ее жизни. Она должна быть кем угодно, только не этим: полуживым оправданием оборотня, полностью человеком под полной луной и отчаянно, безвозвратно влюбленной в свою лучшую подругу. Уэнсдей, не обращая внимания на внутренние переживания Инид, листает записную книжку, которая последние три дня редко покидала ее. Инид наклоняет голову и видит страницы записей, нацарапанных угловатым, элегантным почерком Уэнсдей. — Ты так и не сказала мне, что ты там писала, — комментирует она. Рот Уэнсдей сжимается в тонкую линию — жест, который Инид распознает как нечто среднее между раздражением и смущением. Молча, она открывает блокнот на произвольной странице и протягивает его Инид. Инид берет ее, глаза сканируют плавные линии письма. То тут, то там проскакивают слова: ликан, кровавая луна, недообращение. Внизу страницы крупными чернильными мазками нарисован грубый рисунок волка, бегущего под полной круглой луной. — Исследование, — говорит Уэнсдей. — Я прочитала все книги об оборотнях, которые есть в библиотеке семьи Аддамс, и записала все, что, по моему мнению, может иметь хоть какое-то значение для того, чтобы помочь тебе снова стать оборотнем. Инид опускает блокнот, в глубине ее костей зарождается благоговейный трепет. — Ты сделала это для меня? — Сделала, — говорит Уэнсдей, в ее тон вкрадывается нотка разочарования, — и это ничего мне не дало. Там были все эти разговоры об исцелении, об обращении — это не то, что я искала. Тебе не нужно лечиться. — Уэнсдей… — Я знаю, что твоя семья давит на тебя, требуя найти способ вытащить своего внутреннего волка наружу, — продолжает Уэнсдей, — и я никогда не хотела им подражать. Я хочу помочь только потому, что вижу, какой несчастной ты становишься из-за этого, как бы ты ни пыталась это скрыть. — Уэнсдей, — перебивает Инид, закрывая блокнот. — Остановись. Выслушай меня. Вопреки всему, Уэнсдей слушает. — Для меня так много значит то, что ты это сделала, — говорит Инид, и это честно до самых костей. Вот чернильно-бумажное доказательство того, что Уэнсдей заботится о ней, заполняющее страницы дневника, созданное не из желания изменить ее, а из желания сделать ее счастливой. Этого достаточно, чтобы глаза Инид заблестели от не пролитых слёз, и если она не знала раньше, то теперь точно знает: никогда, никогда не наступит время, когда она не будет любить Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей только кивает, ее плечо едва касается плеча Инид. Их дыхание превращается в призраки на фоне холода, крошечные спирали витают в воздухе. — Наверное, я слишком многого просила, — признается Инид, опираясь одной рукой на обложку блокнота. — Я должна была знать лучше, чем думать, что одного полнолуния достаточно, чтобы изменить меня навсегда. — О, не клянись луной, непостоянной луной, — пробормотала в ответ Уэнсдей. — Из… — Шекспир, я знаю. Ромео и Джульетта — все должны были читать это на уроках английского в девятом классе. — Уголок рта Инид коротко дергается вверх. — Не ожидала, что ты процитируешь историю любви. Уэнсдей издает пренебрежительный звук. — Это не любовная история. Это комедия. — Комедия? Они оба умирают в конце! — Как я и сказала. Комедия. Инид издала короткий смешок, который больше похож на лай в холодном ночном воздухе. — Только ты могла так подумать. — И я права, — возражает Уэнсдей, — и вот мы тут. Снова тишина. Еще больше холода. Рука Инид лежит бок о бок с Уэнсдей, пальцы обеих посинели, но она не решается сократить последние два дюйма между ними. — Главное, что я прочитала в тех книгах о ликантропии, помимо отвратительно распространенного случая конверсионной терапии, — говорит Уэнсдей голосом почти более мягким, чем Инид слышала от нее раньше, — это то, что нельзя торопиться с тем, что должно произойти. Ты можешь пытаться и пытаться, но ничто никогда не произойдет раньше времени. — Но в том-то и дело, — разочарованно говорит Инид. — Я думала, что мое время пришло, а оказалось — нет, и теперь я не знаю, что и думать. В таком состоянии я никому не нужна. С таким же успехом я могу просто умереть. В ее периферии мелькает темное движение, а затем рука Уэнсдей оказывается у ее лица, обхватывая челюсть. Инид перестает дышать и остается совершенно неподвижной. Уэнсдей впервые прикоснулась к ней после поцелуя три дня назад, и, несмотря на холодность руки Уэнсдей, прикосновение пронзило Инид, как раскаленный нож. — Никогда не говори так о себе. — Мягкость исчезла из голоса Уэнсдей; теперь она железная. Гром и буря. — Несмотря на то, что идея смерти обычно привлекательна для меня — несмотря на то, что я неоднократно представляла себе, как она приходит за тобой, пока ты слушаешь свою дурацкую поп-музыку — перспектива мира без тебя больше не является для меня приемлемой. Ты важна, Инид, независимо от того, какую форму ты принимаешь. Более того, ты важна для меня. Уэнсдей резко обрывает себя, ее грудь слегка вздымается и опадает от страсти ее вспышки. Инид застывает на месте, обездвиженная прикосновением Уэнсдей. Ей кажется, что она никогда не уйдет с этого места, пока жива. — Уэнсдей, — удается ей сказать, и не более того, потому что если она позволит себе сказать что-нибудь еще, это будет заменено словами я люблю тебя. Другая рука Уэнсдей поднимается, чтобы коснуться лба Инид, кончики ее пальцев мягко скользят по тонкой области шрамов Инид. Против ее воли глаза блондинки на мгновение закрываются. — Ты спасла мне жизнь, — говорит Уэнсдей. — И когда-нибудь я отплачу тебе тем же, даже если на это уйдет тысяча лет. Инид думает: Я знаю, что отплатишь. Ты уже это сделала. Уэнсдей опускает свои пальцы от шрамов Инид, но оставляет другую руку на выступе ее челюсти. Она всего лишь на расстоянии дыхания, так невозможно близко, что это причиняет боль. Сердце Инид бьется в груди, как колибри в полете; она слегка наклоняется вперед, ожидая, не отстранится ли Уэнсдей. Уэнсдей не отстраняется. — Я знаю, — запоздало говорит Инид, ее голос — едва слышный шепот. — Я знаю, что ты сделаешь это. Внутри нее нарастает буря эмоций, чувство настолько большое и прекрасное, что ее кости не могут его вместить — забудь о мире, забудь о луне, она связана только с девушкой перед ней. Она делает глубокий вдох, бросает гордость и осторожность на ветер, наклоняется ближе… …и быстро дергается назад, выскальзывая из рук Уэнсдей, когда спазм всего тела пронзает ее, как землетрясение. — Инид, — говорит Уэнсдей, резко и обеспокоенно. — Что случилось? Оборотень не может ответить. Ее тело охватило новое чувство — душераздирающая, ломающая кости тяга, которая прорывается сквозь нее, как река, вышедшая из берегов. Она выворачивается наизнанку, рвется по швам, и никогда прежде она не чувствовала ничего подобного, кроме… ох… Инид крутится, падает на землю, ее грудь горит, легкие напряжены, каждая косточка в теле болит. Когда она поднимается, все выглядит по-другому. Уэнсдей смотрит на нее снизу вверх, но что-то не так: она такая маленькая, такая хрупкая. Инид испытывает глубокое, внезапное желание свернуться вокруг нее калачиком и защитить ее от всего мира, как бы сильно ей это ни было неприятно. — Инид, — говорит Уэнсдей, удивление и что-то похожее на изумление пробивается сквозь обычную стену ее выражения. — Ты сделала это. Ты обратилась. Инид смотрит вниз на свои руки, только чтобы понять, что это лапы. Уэнсдей уже ближе к ней, что-то говорит… И тут все становится черным.

***

Инид снова открывает глаза, медленно приходя в себя. Она растянулась на заснеженной земле, ее конечности раскинуты во все стороны, и все пахнет Уэнсдей, мылом и полуночным дождем. А еще она все еще волк. Инид вскакивает на ноги (лапы?) и дико озирается в поисках Уэнсдей. Ей не приходится далеко искать. — Вот ты где, — говорит Уэнсдей. — Ты все еще можешь меня понять? Инид кивает. — Тебе удобно? Инид снова кивает. Это гораздо сложнее, когда она не в человеческом облике — это требует гораздо большей концентрации. Уэнсдей протягивает руку в сторону Инид, медленно и обдуманно, словно не уверена, позволит ли Инид это сделать. Инид разрешает; она не может представить, что существует мир или форма, в которой она отказалась бы от прикосновения Уэнсдей. Брюнетка осторожно поглаживает пальцами основание уха Инид, и девушка блаженно закрывает глаза. — Я не очень люблю животных, — говорит Уэнсдей, — но, хочешь верь, хочешь нет, в таком виде ты кажешься более разумной. Не хочешь зайти в дом на ночь? Ты можешь пройти через главную дверь. Инид кивает и следует за Уэнсдей по пятам, пока та ведет ее обратно в поместье. Уэнсдей легко распахивает парадные двери, пропуская Инид в массивный зал фойе. — Коридоры достаточно большие, чтобы ты смогла вернуться в комнату, — говорит Уэнсдей. — Постарайся ничего не сломать. Инид идет за Уэнсдей по лестнице и коридору, пока они не доходят до знакомой черной лаковой двери. Инид осторожно протискивается через дверную раму, стараясь не задеть стол или книжную полку. — Вот, — говорит Уэнсдей, жестом указывая на место рядом с ее кроватью. — Ты можешь спать на ковре. Инид с благодарностью ложится, скручивает свое тело и закрывает глаза. Она ждет, что Уэнсдей заберется в постель, но не слышно звука пружин матраса; вместо этого раздается мягкий шум шелка о бархат, топот босых ног по половицам, а затем Уэнсдей садится рядом с ней. Глаза Инид распахиваются в недоумении. — Не смотри на меня так, — говорит Уэнсдей, прислоняясь к Инид и расстилая по ее ногам черное одеяло со своей кровати. — Твой мех теплее, чем мои простыни, вот и все. Утром скажешь об этом, и я сделаю из тебя ковер. Инид только улыбается, плотнее прижимаясь к Уэнсдей. Так они и засыпают — девочка и волк, запутавшиеся в объятиях, наполовину человеческих, наполовину сердечных.

***

— Твоя шерсть повсюду, — жалуется Уэнсдей на следующее утро, вытряхивая свое одеяло. — Обязательно линять на все подряд? Инид, вернувшаяся в человеческий облик, виновато поворачивается с места, где она сидит за столом Уэнсдей. Пододеяльник действительно покрыт золотисто-белыми волосами с вкраплениями розового и голубого. — Ммм. Ты только посмотри на это. Уэнсдей встряхивает одеяло в последний раз, затем складывает его ровно на треть и кладет обратно на свою кровать. — В следующий раз, когда ты будешь выть, ты получишь старое банное полотенце вместо моего отличного одеяла. — Она секунду рассматривает Инид, клинически оглядывая ее фигуру. — Как ты думаешь, будет ли следующий раз? Инид поднимает одну руку и без труда выпускает когти. Она чувствует едва уловимую силу под кожей, распространяющуюся по венам, как лунный свет в крови — на этот раз что-то изменилось. Она ненадолго закрывает глаза, вспоминает прикосновение Уэнсдей к своим шрамам; в ее сознании проносится полная луна. Когда она прислушивается, она слышит биение сердца Уэнсдей, как метроном. Когда она улыбается, ее клыки становятся длиннее и острее. — Я верю, — говорит Инид так уверенно, как никогда раньше. — Я не чувствовала себя так раньше, после первого обращения. Все по-другому. — По-другому, — повторяет Уэнсдей, как будто она не совсем понимает, что говорит Инид. — Я не понимаю эту фразу. — Поняла бы, если бы заглядывала в свой телефон чаще, чем раз в месяц, — ругает ее Инид. — Честно говоря, Уэнсдей, тебе нужно идти в ногу со временем. В интернете столько всего интересного. Уэнсдей только насмехается, затем берет черную кучу одежды у изножья своей кровати и бросает ее в сторону Инид. Та ловит ее, озадаченная, и разворачивает: черный свитер, частично растянутый у воротника, но теплый и мягкий. — Для чего это? — Тебе, — говорит Уэнсдей. — Ты уже испортила мое одеяло, можешь испортить и предмет моей одежды. — Это сказано с отвращением, но у края ее рта есть небольшая складка, которая скрывает более глубокие эмоции. Инид с удовольствием натягивает свитер поверх розовой футболки; он сидит почти идеально, и от него так сильно пахнет Уэнсдей, что голова идет кругом. — Знаешь, если бы я не знала лучше, я бы почти сказала, что я начинаю тебе нравиться. — По меньшей мере, абсурдное предположение. — Уэнсдей пересекает комнату и садится на край кровати, лицом к Инид. — Твое присутствие в лучшем случае терпимо. Инид встречает взгляд Уэнсдей и находит его непостижимым. Значит, они снова здесь — снова притворство и подшучивание, снова бесконечные толчки и натиски. Притворство до такой степени, что речь Уэнсдей вчера вечером чуть ли не вырвала все еще бьющееся сердце Инид из ее груди. Может быть, так будет лучше, говорит себе Инид. Может быть, если она будет жить в этой лжи достаточно долго, она начнет в нее верить. Она только собирается пошутить, когда Уэнсдей протягивает руку и поправляет ее свитер, осторожно потянув за воротник. — Ты выглядишь имбецилкой, — говорит ей Уэнсдей, и, может быть, Инид это кажется, но она готова поклясться, что слышит в голосе Уэнсдей минутную трещинку: крошечную, как дрожь перед землетрясением. — Если ты собираешься носить мою одежду, носи ее правильно. — Правильно, — повторяет Инид, ее взгляд бессознательно опускается к изгибу рта Уэнсдей и тут же поднимается снова. Уэнсдей рядом, ее руки все еще зацепились за край свитера Инид, глаза широкие и темные, как окна дома с привидениями, в котором Инид с удовольствием жила бы вечно, и блондинка знает, что когда-нибудь им придется начать разговор об этом. Когда-нибудь она не сможет больше жить с этой тайной; она выплеснется из нее, как наводнение, как прилив. — Эй, Уэнсдей? — Да? — Если ты когда-нибудь будешь рассказывать историю прошлой ночи, или если ты когда-нибудь услышишь, как я ее рассказываю — не могла бы ты опустить ту часть, где я упала в обморок сразу после того, как обратилась? Это не то, что Инид хотела сказать, на самом деле. Даже близко нет. Но губы Уэнсдей изгибаются на долю дюйма выше, и этого почти достаточно. — Я не даю никаких обещаний, — говорит Уэнсдей, слабый призрак улыбки все еще прослеживается по краю ее рта. Она похожа на луну, полную и светящуюся, и даже без волчьего оскала Инид чувствует, как что-то необратимо меняется в ней самой при этом взгляде. — Ты хуже всех, — говорит Инид, имея в виду совершенно противоположное. — Пойдем завтракать. О, подожди — вот. Она достает толстовку, которую вчера вечером перекинула через изголовье кровати Уэнсдей, и протягивает ее девушке, которая заметно отшатывается. — Почему ты пытаешься дать мне эту мерзкую одежду? Инид пожимает плечами. — Ты дала мне свой свитер, так что я даю тебе один из своих. Все по-честному. — Из всей одежды, которую она принесла с собой, эта ближе всего к приемлемой по стандартам Уэнсдей: это фиолетовая толстовка большого размера с маленькой розовой розой, вышитой на груди. Она не совсем черная, но она темнее, чем почти все остальное, что у нее есть. Уэнсдей выглядит совершенно отвратительно, но она берет его — и затем, совершив невозможный маневр, как рождественское чудо, пришедшее на четыре дня позже, надевает его. Инид смотрит, как завороженная. Уэнсдей почти утопает в толстовке, ее руки потерялись где-то в длинных рукавах, а косы слегка растрепались от хлопка; одним словом, она выглядит нелепо. Инид никогда не видела ничего более прекрасного. — Ты же хотела, чтобы я это надела, не так ли? — сварливо говорит Уэнсдей. — Хватит на меня так смотреть. — Потом на Вещь, который радостно постукивает пальцами по столу, — Ни слова. — Нет — то есть, да, я хотела этого, — говорит Инид. Что-то теплое горит в глубине ее живота, кремень, разжигающий пламя при виде Уэнсдей в одежде, которая явно и бесспорно принадлежит ей. — Я просто никогда не думала, что ты действительно это сделаешь. А как же твоя аллергия? — Экспозиционная терапия. Кроме того, ощущение того, что плоть отслаивается от моих костей, иногда довольно приятно. — Уэнсдей приглаживает свои косы, затем смотрит в зеркало и гримасничает на свое отражение. — Если мои родители поймут, что к чему, они не скажут об этом ни слова. Пять минут спустя, как только они вошли в столовую, Пагсли восклицает. — Уэнсдей, ты надела цветное? И Инид приходится удерживать Уэнсдей, чтобы она не опрокинула обеденный стол.

***

Следующие два дня пролетают в дымке часов, потерянных где-то между озером, домом и комнатой Уэнсдей, и последний день декабря наступает гораздо раньше, чем Инид к нему готова. Она просыпается с чувством ужаса в утро новогоднего бала — ужаса и постоянной болью в ушах, которая возникает из-за какого-то шума внизу. Инид застонала, проклиная остроту своего слуха, и, перевернувшись на спину, обнаружила, что Уэнсдей прислонилась к изголовью кровати, уже проснувшись и читая книгу. — Подготовка к балу, — говорит Уэнсдей, предвосхищая вопрос Инид. — Каждый год она начинается все раньше и раньше. У моих родителей необъяснимая страсть к официальным торжествам. Инид прижимает руки к ушам. — Что они делают там внизу, строят целый новый дом? — Скорее всего, переставляют мебель в бальном зале. Мой отец настаивает на том, что планировка никогда не может быть одинаковой дважды. Должна сказать, я должна уважать его приверженность. — А какого масштаба этот бал? — спрашивает Инид, надавливая на руку Уэнсдей, пока та не отложит книгу, а затем перекладывает свою голову на колени Уэнсдей. Брюнетка издает неохотный звук согласия, позволяя этому происходить, как будто это привычно. С трепетом Инид понимает, что так оно и есть. Уэнсдей хмыкает, подсчитывая. — Если не считать оркестр, то в среднем в зале присутствует около ста шестидесяти человек. В основном это дальние родственники и друзья семьи, но мой отец всегда приглашает и местных жителей. — На ее лице появляется язвительное выражение. — Никто из обычных гостей никогда не возвращался. — Сто шес… Инид подавилась цифрой, ее голос быстро повысился. — Это… это так много. Я думала, что это будет, типа, милая маленькая вечеринка, а не огромное событие. О боже, я определенно не упаковала подходящее платье. — Мода — понятие относительное, — говорит Уэнсдей, — и более того, если кто-нибудь будет оспаривать твой наряд, я его зарежу. Сердце Инид трепещет при этих словах, но она изо всех сил старается не обращать на это внимания. — Знаешь, хоть раз ты могла бы найти способ выразить свою привязанность, не угрожая людям. — С чего бы это? Убийство одного человека от имени другого — это один из самых величественных жестов, который можно сделать, чтобы продемонстрировать свою преданность. — Уэнсдей снова взяла свою книгу и нежно прислонила ее ко лбу Инид. — Лучше устраивайся поудобнее. Если ты покинешь эту комнату в любое время до начала бала, это лишь гарантирует, что нас привлекут к помощи. Как бы Инид ни хотелось сдаться, провести свой последний день здесь, с Уэнсдей и ни с кем другим, она не может себе этого позволить. Чем больше она держится сегодня, тем труднее будет отпустить ее завтра. — Пойдем, — говорит она. — Пойдем поможем. Твои родители позволили мне остаться почти на две недели — это самое малое, чем я могу их отблагодарить. — Твой альтруизм был бы достоин восхищения, если бы не был таким глупым, — говорит Уэнсдей, во второй раз откладывая книгу в сторону. — Ты даже не представляешь, что ждет нас внизу. Декор, ледяные скульптуры… Я содрогаюсь даже при мысли о закусках. — Уэнсдей, — смеется Инид. — Не может быть, чтобы все было так плохо.

***

— Ты просто должна была что-то сказать, — ворчит Уэнсдей позже вечером. Инид может только вздохнуть в ответ и рухнуть на кровать Уэнсдей. — Кто бы мог подумать, что приготовление канапе может быть таким утомительным? Как только они появились внизу в то утро, Мортиша приостановила свои указания военнослужащим, чтобы дать девушкам ряд заданий. Теперь, спустя шесть часов расстановки цветов, полировки столовых приборов и приготовления канапе, они наконец-то получили достаточно времени, чтобы привести себя в порядок и переодеться перед началом бала. — Я иду в душ, — объявляет Уэнсдей, — и тебе следует сделать то же самое. Ты можешь воспользоваться моей ванной, а я воспользуюсь той, что дальше по коридору. Встретимся на лестнице в бальный зал в четверть девятого. Инид моргает, разочарованная. — Ты не хочешь подготовиться вместе? Сделать прическу и макияж, может быть, посмотреть несколько музыкальных клипов, чтобы взбодриться? Я знаю, ты говорила, что ненавидишь всю поп-музыку, но я думаю, тебе могут понравиться Blackpink, если ты просто попробуешь. — Я лучше отрежу себе уши, чем буду слушать этот бред, — говорит Уэнсдей, — а что касается подготовки, то нам лучше быть в разных комнатах. Это странно похоже на отказ. Инид старается не принимать это на свой счет, но не может отделаться от ощущения, что Уэнсдей уже ускользает. — Хорошо, — говорит она, сохраняя спокойный голос, хотя сердце ее замирает. — Хорошо, да, звучит неплохо. Уэнсдей вихрем носится по комнате, собирая вещи: полотенце, набор для макияжа, сумку с одеждой. Она взваливает вещи на плечо и уходит, не оглядываясь. Инид садится на кровать и скорбно смотрит, как за ней закрывается дверь, стараясь не выглядеть самой жалкой неудачницей в мире. Она уверена, что ей это не удается. Не желая пока одеваться, Инид бесцельно листает свой телефон. Ей нравится последнее сообщение Юджина о пчелах; она проверяет состояние своего блога, который она практически забросила с конца семестра; затем она открывает свои сообщения и делает паузу, когда видит имя своей матери в нижней части экрана. Последнее сообщение было отправлено почти неделю назад — простое поздравление с Рождеством, и ничего больше. Инид до сих пор не рассказала ей об обращении. По какой-то причине она хочет подольше держать это в себе. Ее пальцы зависли над экраном, разрываясь между той ее частью, которая помнит ночи, потерянные в слезах из-за слов матери, и той, которая все еще, несмотря на все это, хочет убежать и спрятаться в ее объятиях, как маленький испуганный ребенок. В конце концов, она бросает телефон обратно на кровать, так ничего и не набрав.

***

Инид появляется на ступенях бального зала без четверти девять, одетая настолько причудливо, насколько это возможно в данных обстоятельствах, и переполненная тревогой. Ее когти то и дело непроизвольно выдвигаются, ища угрозу, которой нет, и ей приходится втягивать их обратно — это смущает, но не так сильно, как-то, как она притаилась за большим растением, ожидая появления Уэнсдей. — Я бы не советовала стоять так близко к ядовитой фловервине, — раздается сзади голос Уэнсдей. — Она плотоядная. — Ну, — шутит Инид, оборачиваясь, — я тоже, теперь, когда я снова могу обращаться, — и тут она замечает Уэнсдей и замирает. Уэнсдей одета в длинное, широкое черное атласное платье, которое затягивается корсетом на талии, а затем распускается в юбки из искусного кружева. Воротник высоко поднимается на шее, идеально выпрямлен, а в шелк с каждой стороны вшиты маленькие белые фигурки — полумесяцы. Инид ошеломлена. Волосы Уэнсдей уложены в корону из кос, поразительную и царственную. Две атласные ленты обхватывают ее предплечья, каждая держит тонкий кинжал в черных кожаных ножнах, на ногах — привычные черные сапоги; в качестве последнего штриха на шее висят карманные часы, которые подарила ей Инид, как кулон. Она одета так же, как и на Вороньем Балу, но есть и отличия: сегодня она стоит выше, двигается свободнее, выглядит опаснее. Единственное, что совершенно не изменилось, — это то, как дыхание Инид замирает, когда она смотрит на нее. Ох, Инид в полной заднице. Глаза Уэнсдей оглядывают ее, темные и нечитаемые, как всегда. Инид разглаживает руками свое платье, стесняясь себя. На ней розовое платье значительно короче, чем у Уэнсдей, а колготки такого светло-розового цвета, что кажутся белыми. На ней также розовые «конверсы», потому что она по глупости забыла взять более формальную обувь. — Ты выглядишь… более чем адекватно, — наконец говорит Уэнсдей, выглядя странно довольной этим. — Спасибо, — говорит Инид, слыша, как ее собственные слова отдаются смутным эхом в ушах. — Ты выглядишь прекрасно. — Как досадно. Я думала, что выгляжу отвратительно, или, по крайней мере, ужасно. Инид смеется. — Только ты можешь воспринимать красоту как оскорбление. Ты выглядишь… захватывающе? В метафорическом смысле, но также и в убийственном.? — Приемлемо. — Уэнсдей достает из-за спины что-то розовое и протягивает Инид. — Вот. Я принесла тебе кое-что. На самом деле это две вещи: набор одинаковых кинжалов в ножнах, розовых, но в остальном идеально подходящих к тем, что пристегнуты к самой Уэнсдей. Инид сжимает их в руках, пораженная. — Это для меня? — Я знаю, что ты более чем способна защитить себя без оружия, — объясняет Уэнсдей, — но дарить клинок человеку, за которым ты ухаживаешь, — это традиция семьи Аддамс, уходящая вглубь веков. Я бы подарила их тебе раньше, но их изготовление оказалось несколько сложнее, чем я ожидала. — Погоди — ты их сделала? Когда у тебя вообще было время? — Аддамс никогда не раскрывает своих секретов. Инид провела пальцами по рукояти одного кинжала, заметив выгравированного на ней крошечного ворона. — Они прекрасны. Уэнсдей наклоняет голову. — Мои родители не ожидали ничего меньшего. Ее родители. Инид, которая парила где-то среди облаков, падает обратно на землю от напоминания: как бы ей ни хотелось притвориться, все это не реально. — Верно, — говорит она. — Я… спасибо. Серьезно, этот подарок просто потрясающий. — Она натягивает ремешки на руки, затягивая узлы зубами, прежде чем Уэнсдей сможет ей помочь; если она хочет иметь хоть какую-то надежду пережить эту ночь, ей нужно отвоевать немного пространства между ними. — Наверное, нам нужно спуститься вниз. Уэнсдей кивает. Затем, сделав движение, о котором Инид и не мечтала, она предлагает свой локоть в старомодном жесте прямо из классического фильма. Инид берет его, и они вдвоем медленно спускаются по лестнице.

***

Бальный зал выглядит волшебно — это первое, что замечает Инид. Сегодня утром в нем не было ничего особенного, просто еще одна массивная комната в огромном доме, но с тех пор он преобразился. Стены увиты лозами золотых цветов, уходящими вверх к сводчатому потолку, а хрустальные люстры проливают мягкий свет на сверкающую черную поверхность танцпола, испещренную крошечными белыми снежинками. В задней части зала ряд столов, покрытых черной тканью, уставлен едой и напитками; в передней части на низкой сцене стоит струнный оркестр. На задней стене висит черное знамя с гербом семьи Аддамс, и глаза Инид по привычке отслеживают знакомые очертания ворона. Здесь также полно народу. Куда бы Инид ни посмотрела, она видит очередного состоятельного человека в черном галстуке. Оглядевшись вокруг, она понимает, что она одна из единственных людей в комнате, одетых не в черное. Ее когти зудят на кончиках пальцев, просясь выскользнуть, но она заставляет их вернуться обратно. Она сражалась с Хайдом — она может справиться с кучкой богатых людей. — Если тебе станет не по себе, — пробормотала Уэнсдей, прижимаясь к ней, — просто дай мне знать. Я легко смогу устроить диверсию. Инид крепко сжимает локоть Уэнсдей, и ей становится легче дышать. — Почему у меня такое чувство, что под диверсией ты подразумеваешь убийство? — Ты так хорошо меня знаешь. — Уэнсдей, мой маленький скорпион, ты выглядишь сияющей — как и ты, Инид. Гомес и Мортиша стоят позади них, взявшись за руки, их поза — почти идеально отзеркаленная поза Уэнсдей и Инид. Гомес безупречно одет в очередной черный костюм, а Мортиша — в длинное черное платье с глубоким вырезом. — Мама, — приветствует Уэнсдей. — Отец. Обстановка вполне подходящая для депрессии. — Да, это отличная обстановка, — соглашается Инид, — Даже лучше, чем на Вороньем Балу. Гомес улыбается. -Я рад, что вам нравится. Спасибо, что помогли сегодня утром. — И, — добавляет Мортиша, — спасибо тебе, Инид, за то, что заставила нашу дочь хоть раз прийти на бал, а не прятаться в библиотеке. Инид поднимает бровь на Уэнсдей. — Ты никогда не была на нем раньше? Он буквально проходит в твоем доме. — Праздники — пустая трата времени. Я предпочитаю уединенные исследования. — Уэнсдей обводит взглядом комнату, выглядя покорно. — Со сколькими людьми нам придется общаться сегодня вечером? — Не слишком много людей, если ты действительно захочешь уйти, — любезно говорит Гомес. — Но юго-западные кузены здесь, и они хотели бы познакомиться с твоей спутницей. — Очень хорошо. — Уэнсдей отпускает руку Инид и берет два бокала с ближайшего столика, передавая один Инид. Внутри черная жидкость, от которой поднимается какой-то холодный пар. — Пытка социальным общением даже не из приятных, но мы все равно ее выдержим. — Они так быстро растут, — с тоской говорит Гомес, бросая одобрительный взгляд на кинжалы, пристегнутые к рукам Инид. — Повеселитесь сегодня, мои дорогие. Когда они уходят, Уэнсдей выглядит потрясенной. — Повеселиться? Я лучше погибну. — Не сомневаюсь. — Инид делает неуверенный глоток своего напитка. На вкус он напоминает жидкое зло, и ее чуть не вырвало. — Что это? — Сок ежевики, экстракт виноградного вина и ничтожное количество белладонны. Ты не хочешь? Инид с радостью передает свой стакан Уэнсдей, которая выпивает его одним глотком и ставит на стол. — Я не могу предстать перед своей большой семьей без небольшого количества яда в крови. — К сожалению, я другого мнения. — Инид отводит взгляд от темного пятна ежевичного сока на нижней губе Уэнсдей. — Может, тогда поговорим с твоими кузенами? Какими бы плохими они ни были, они не могут быть хуже моих. — Наверное, — неохотно говорит Уэнсдей. — Я вижу второго кузена Гортензия там, у оркестра. Он подойдет для почти сносного разговора — или, если не получится, станет моей первой жертвой за ночь.

***

Час спустя Инид поговорила с новым мэром города, помощником нового мэра, четырьмя экспертами по биологии чудовищ, большинством членов семьи Уэнсдей и двумя, возможно, осужденными отравителями. Ей также пришлось остановить Уэнсдей от убийства одной тети и калечения другой. Это был вихрь взаимодействия, от одного человека к другому, но она преуспевает; она всегда была любительницей налаживать связи, и легкое головокружение, которое охватывает ее каждый раз, когда Уэнсдей представляет ее как «моя девушка, Инид», — это кайф, который никогда не устареет. Уэнсдей, напротив, заметно устала от светской жизни. Она исчезла в туалете пару минут назад, пообещав Инид, что способна пойти одна, не совершив по дороге жестокого преступления. Теперь Инид сидит на скамейке в конце бального зала и наблюдает за толпой в ожидании ее возвращения. — Псс! Инид! Инид смотрит налево, где большой папоротник неистово машет ей рукой. — Эм… привет? Листья папоротника расступаются, чтобы показать Пагсли, который сидит на полу за горшком. — Привет. Я не хотел тебя напугать, я просто прячусь. Инид кивает, сочувствуя. — Тебе не нравится вся эта история с черным галстукомофициальные мероприятия иногда называют the black tie — черный галстук, чтоб подчеркнуть необходимость дресс-кода и все такое? — Совсем нет. — Пагсли вздрагивает, жестом показывая на свой сшитый на заказ черно-белый костюм. — Я ненавижу быть одетым таким образом. Я чувствую себя глупо. К тому же, здесь кузен Кейн, а он всегда надо мной издевается. Он пытался утопить меня в озере прошлым летом. — И Уэнсдей не убила его? — Его родители вмешались, прежде чем она смогла закончить работу. — Уголок рта Пагсли причудливо улыбается. — Но у него все еще нет ноги. Видишь? — Он указывает на мальчика примерно возраста Инид в другом конце комнаты, у которого, похоже, действительно не хватает правой ноги. — Похоже на то, — говорит Инид. — Ему повезло, что Уэнсдей не сделала еще хуже, честно говоря. Я видела, что она сделала, когда ребенок подрезал ее в очереди за завтраком. Это было действительно ужасно. Глаза Пагсли блестят удовлетворением. — Я знаю. — Затем, уже менее кровожадным тоном, — Эй, слушай, я просто хотел сказать — я рад, что ты девушка Уэнсдей. Ты действительно классная. На Инид внезапно накатывает волна умиления, и ей приходится бороться с желанием взъерошить ему волосы. — О, Пагсли. Это так мило с твоей стороны. — К тому же, — добавляет Пагсли, разминая между пальцами лист папоротника. — Уэнсдей гораздо менее злая, когда она влюблена. Против ее воли сердце Инид бешено скачет в груди. Пагсли не знает правды; он не видит всей головоломки, только те кусочки, которые ему дали. У него нет причин верить, что Инид и Уэнсдей не настоящая пара, а значит, нет причин надеяться на это — и все же, и все же, и все же… — Уэнсдей не… я имею в виду, ты действительно так думаешь? — Да, практически, — говорит Пагсли. — Что, вы, ребята, еще не поняли эту часть? — Я. — Я вернулась, — объявляет Уэнсдей. — Замышляете что-то за моей спиной? Пагсли яростно качает головой. Инид умудряется подмигнуть. — Просто небольшой разговорчик. Глаза Уэнсдей подозрительно сужаются, но она не обращает на это внимания. — Я пришла сказать тебе, что танцы вот-вот начнутся. Пагсли, если ты хочешь сбежать, сейчас есть свободный путь через кухню. Пагсли благодарно кивает, а затем снова исчезает за папоротником. Уэнсдей снова обращает свое внимание на Инид. — Он тебя беспокоил? — Нет, конечно, нет. Мы же лучшие друзья. — Инид приподнимает дразнящую бровь. — Возможно, он теперь мой любимый Аддамс. После Вещи, конечно. — Сомнительный выбор, — сразу же говорит Уэнсдей, и в ее голосе звучит что-то неразборчивое — раздражение? отвращение? — У него сила мокрого одеялассытся по ночам. Ору, Уэнсдей такая ревнивица, а метать клинок он научился только в десять лет. — Уэнсдей, — смеется Инид. Позади них струны оркестра вздымаются от оживленной музыки. — Это была шутка. Так ты пригласишь меня на танец или как? Уэнсдей закатывает глаза и ссовершает движение плечом. Инид следует за ней, позволяя Уэнсдей повести ее на танцпол. Когда они скользят в середину толпы, у Инид возникает яркое воспоминание о том, как она в последний раз видела Уэнсдей танцующей: на Вороньем Балу, под бледно-голубым светом, так близко к Тайлеру, что у Инид от этого необъяснимо болело в груди. Но сейчас не то время, и сейчас Уэнсдей смотрит только на Инид: узкий взгляд, намеренная сосредоточенность. Любой в Неверморе убежал бы, если бы Уэнсдей смотрела на него так, но Инид видит самую суть — и это действительно означает, когда доходит до дела, что Уэнсдей видит только ее. — Тогда давай потанцуем, — говорит Уэнсдей. — Полагаю, ты не знаешь, что такое фольклорный танец? Инид моргает, чувствуя, что ее обширные знания сценической хореографии в стиле к-pop не помогут ей сегодня. — Вообще-то, я никогда о нем не слышала, но я бы с удовольствием научилась. — Ты быстро освоишь это, — говорит ей Уэнсдей. — Ты не совсем некомпетентна. Инид усмехается. — Никто бы не поверил, если бы я сказала, какой ты стала сопливой, когда у тебя появились отношения. Фальшивые отношения, я имею в виду. — Эти обвинения невыносимы, и, что более важно, беспочвенны. Если ты не откажешься от них немедленно, я не могу отвечать за то, что с тобой случится. — Не-а. Ты не опровергнешь обвинения. — Инид оглядывается, чтобы посмотреть, что делают остальные, и понимает, что они выстроились аккуратно, лицом вперед. — Просто чтобы ты знала, я действительно не знаю, что я сейчас делаю. Прежде чем Уэнсдей успевает ответить, музыка ударяет раз, два, и танцпол оживает в шквале движений. Инид безнадежно заблудилась с первого шага, но Уэнсдей рядом: проводник, карта. Инид перестает волноваться и отпускает все, сосредотачиваясь на девушке перед ней и ни на чем другом. Уэнсдей на мгновение оборачивается, и их глаза встречаются. Инид знает, что должна отвернуться. Но она не отводит взгляд.

***

Ночь продолжается, и танцы сменяют друг друга: сменяют годы, настроения и культуры, от танго до фокстрота, от аллеманды до пасодобля. У Инид начинают болеть ноги, и она уверена, что выглядит глупо, но ей все равно. Ей давно не было так весело на танцполе. Даже если бы Вороний Бал не был прерван сценой, вырванной прямо из «Кэрри», она бы не посчитала его и вполовину таким веселым, как сегодня. Конечно, это во многом связано с тем, что с Уэнсдей свидание гораздо лучше, чем было с Аяксом. Вот пример: Уэнсдей знает шаги каждого танца как свои пять пальцев. Это разительный контраст с тем, как она танцевала на Вороньем Балу, который Инид запомнила как бесхитростное, но потрясающее выступление, слегка напоминающее танцующих мужчин возле автосалонов. Здесь, на своей родной территории, Уэнсдей двигается по шагам каждого танца так, как будто она была рождена для этого. Почему-то Инид не удивлена; она предполагает, что бальные танцы, как и фехтование, писательство и перевод мертвых языков были частью нетрадиционного воспитания Уэнсдей. Песня заканчивается, и Инид понимает, что она отстала. Она делает шаг назад и вскрикивает, натыкаясь на другое тело. — Полегче, — говорит Уэнсдей, аккуратно ловит ее и ставит на ноги. — Из всех жертв, которые я надеялась увидеть сегодня, ты, как ни странно, не одна из них. Инид собирается ответить, когда музыка зазвучала снова, на этот раз медленный вальс. Вокруг них люди начинают разбиваться на пары. Уэнсдей оглядывается по сторонам, на ее лице написано отвращение. Инид поднимает на нее бровь. — Готова сделать перерыв? Я знаю, что ты скорее вырвешь себе глаза, ногти или еще что-нибудь столь же ужасное, чем будешь танцевать со мной медленный танец. — Это все верные утверждения, — кивает Уэнсдей. — Но опять же, танец вальса был бы более эффективной пыткой, чем все эти вещи вместе взятые, а я ценю все, где присутствует эффективность. — Ладно, ты меня запутала. — Я говорю, что буду танцевать с тобой, — процедила Уэнсдей. — Если это не было ясно. Рот Инид открывается, закрывается, снова открывается. — Ты… потанцуешь? Медленный танец? Со мной? — Заставь меня повторить его, и единственный танец, который я станцую, будет на твоей могиле. — Уэнсдей протягивает одну руку, ее пальцы расслаблены в пространстве между ними: никаких ожиданий, просто подношение. Инид ждет удара сердца, думает о каждом моменте, через который они прошли, чтобы добраться до этого — о драках, склепе и тейпу на полу, о ночах сожаления и объятиях на краю света. Она думает о том самом первом дне, когда она увидела, как Уэнсдей вошла в комнату, и почувствовала, внезапно и безошибочно, что в этой новой девушке есть что-то особенное. Она думает обо всем этом, а потом берет руку Уэнсдей. Уэнсдей притягивает ее ближе, и все происходит точно так же, как на замерзшем озере: Уэнсдей ведет, Инид следует за ней. Музыка нарастает, и они продолжают танцевать — и когда Инид кружит их, занимая позицию лидера, ее охватывает неожиданное чувство покоя. Все становится ясным. Теперь она видит с ясностью, которая одновременно поражает и успокаивает, что все образуется само собой. Она влюблена в Уэнсдей, и, возможно, всегда будет влюблена, и, возможно, ей будет больно из-за этого, пока она не подумает, что может истечь кровью, но в конце концов она справится с этим; она справится, потому что Уэнсдей слишком важна, чтобы ее потерять. Пока Инид хоть как-то связана с ней, этого будет достаточно. И тут Уэнсдей резко бросает руки Инид и отступает назад. — Это была ошибка, — говорит она, ее голос такой же холодный и равнодушный, как в день их встречи. — Тебе нужно уйти. Она поворачивается на каблуке, проталкивается сквозь толпу — и тут же исчезает, а Инид остается одна на танцполе, глядя на пространство, оставшееся после ее ухода. Музыка звучит громче, но она ее не слышит. — Уэнсдей, — пробормотала Инид, ничего не понимая. Затем, громче, проталкиваясь мимо одетых в черные костюмы посетителей вечеринки, — Уэнсдей! Подожди!

***

В конце концов, найти Уэнсдей оказывается несложно. Она стоит на террасе перед бальным залом, ее фигура — крошечный черный силуэт на фоне ночи. Инид раздвигает высокие стеклянные двери и выходит на террасу, а затем подходит к ней и становится у перил. На улице холодно, но она этого почти не чувствует. — Хорошо, — медленно произносит Инид. — Ты хочешь объяснить, что это было? Уэнсдей не смотрит на нее. — Это все было ошибкой с самого начала. Я попрошу Ларча отвезти тебя в аэропорт сегодня вечером. Это как удар молотком в грудь Инид. — Что? — Я, конечно, возмещу тебе расходы за изменение рейса. — Я не это имела в виду, — говорит Инид. Это больше похоже на рычание. — Уэнсдей, мне не нужны твои деньги. Это последнее, о чем я сейчас думаю. — Ну что ж, — говорит Уэнсдей, ее голос похож на звук захлопнувшейся двери. — Вот и все. Мы закончили. — Закончили? — повторяет Инид, истерическая ярость нарастает в ее горле. — Ты думаешь, мы закончили? Вот так просто? Уэнсдей, ты, наверное, издеваешься надо мной. — Я прошу прощения за любые неудобства, которые это тебе причиняет, — говорит Уэнсдей, без всякого тона. Это гораздо больше, чем она дала Инид в первый раз, когда они поссорились, в Неверморе, все эти месяцы назад, но извинение не выдерживает сравнения с каждым барьером, который они разрушили с тех пор. Кровь Инид пылает от гнева и чего-то более острого, боли. — Нет, — говорит она, шагнув ближе к Уэнсдей — теперь они уже за границами друг друга, без черной ленты, разделяющей пол. — Нет, ты не можешь этого сделать. Это ты пригласила меня сюда, если ты забыла. Ты пригласила меня, и ты попросила меня быть твоей фальшивой девушкой, и я согласилась, потому что, очевидно, я идиотка, которая никогда, никогда не научится, но знаешь что? Ты не можешь просить меня прийти сюда и сделать все это, а потом просто отпустить меня, как только это станет слишком сложно. Я думала, мы это уже прошли, но, похоже, нет. Брюнетка стоит на месте и ничего не говорит. — Уэнсдей, пожалуйста, — говорит Инид, уже мягче, ее голос ломается, несмотря на себя. — Просто скажи мне, что я сделала не так. По-прежнему ничего не происходит. Лицо Уэнсдей темнеет и покрывается сомнениями, оно самое неразборчивое за всю ее жизнь, и Инид чувствует боль утраты, будто сломанное ребро в груди. — Ладно, — огрызнулась она, ее сердце снова ожесточилось. — Тогда мы закончили. Никогда больше не разговаривай со мной. В следующем семестре я найду себе новую соседку. Она поворачивается, чтобы уйти, сердито смахивая горячие слезы, скапливающиеся в уголках ее глаз, но затем останавливается. В ее ушах раздается звук, ритм которого быстрее, чем она когда-либо слышала, но знаком ей так же, как тыльная сторона ладони Уэнсдей. Сердцебиение Уэнсдей, бьющееся с бешеной скоростью. Скоростью лжи. — Я знаю, что ты что-то скрываешь от меня, — говорит Инид, по-прежнему отвернувшись от Уэнсдей. — Я слышу твое сердце, помнишь? Сердцебиение Аддамс мгновенно замедляется, но этого достаточно для признания. Инид задерживается еще на мгновение, надеясь, что она скажет что-нибудь и прекратит эти страдания для них обеих, но ничего не происходит. Медленно она снова начинает уходить. — Инид, — говорит Уэнсдей. — Подожди. Я попросила тебя уйти, потому что я… Оборотень оборачивается, глядя на нее сквозь непролитые слезы. — Потому что ты что, Уэнсдей? — Потому что я не могу больше находиться рядом с тобой. Если раньше у нее болела грудь, то сейчас это не сравнится ни с чем — Инид ощущает слова Уэнсдей как серебряную стрелу в сердце. Она инстинктивно прижимает одну руку к груди и удивляется, когда та оказывается чистой. — Приятно знать, что ты действительно чувствуешь ко мне. Не волнуйся — я больше никогда не совершу ошибку, переступив порог твоего дома, ни здесь, ни в Неверморе. — Нет, — разочарованно говорит Уэнсдей. — Нет, я не это имею в виду. Я не могу больше находиться рядом с тобой, потому что каждый раз, когда ты рядом, я чувствую слишком много. Это невыносимо. Инид делает шаг ближе, в ее груди распускается крошечный цветок надежды. — На что это похоже? — Такое ощущение, — говорит Уэнсдей, — что я умираю, и это ад и рай одновременно. Это похоже на болезнь, от которой нет лекарства. — Уэнсдей, — говорит Инид, медленно и с трудом понимая. — Что ты… — Раньше я тебя презирала, — продолжает Уэнсдей. — Я смотрела через всю комнату на тебя, на твои огоньки и цвета и прикидывала, как я выдам твою смерть за несчастный случай. Теперь я смотрю на тебя и представляю, как наши кости покоятся вместе в могиле, вырытой для двоих. Каждый раз, когда ты улыбаешься мне, я думаю, что вырвала бы свое холодное черное сердце из полости в моей груди и отдала бы его тебе, если бы ты только попросила. Я попросила тебя уйти, потому что не могу ни жить, ни умереть спокойно, зная, что наши отношения никогда не были настоящими и никогда не будут. Собственное сердцебиение Инид заглушает мир, бьется как гром в ушах, а надежда заливает ее тело, как лунный свет на озере. — Подожди. Ты хочешь сказать, что я тебе нравлюсь? Типа, у тебя есть ко мне чувства? — Я не испытываю чувств, — говорит Уэнсдей. — Но все, несомненно, изменилось. Я ненавидела твои прикосновения, а теперь я жажду их с отчаянным голодом. Я находила тебя невыносимой, а теперь все, чего я хочу — это терпеть тебя. Я умирала и возвращалась к жизни, и все равно существом, которого я боялась больше всего, была ты. Вопреки всему и совершенно против моей воли ты стала самым близким моему сердцу человеком, и я не могу вынести этого в одиночку. Я скорее умру снова, чем вынесу это в одиночку. — Ты не должна, — говорит Инид, наполовину задыхаясь от радости, которая поднимается в ее горле. — Ты не… Уэнсдей, ты мне тоже нравишься. Ты мне так сильно нравишься. Я никогда не хотела, чтобы все это было фальшивым. Уэнсдей моргает. — Не хотела? — Я притворялась, что хотела, — признается Инид. — Все это чертово время. Они стоят так мгновение, в двух шагах друг от друга, как будто их все еще разделяет линия черной ленты, проходящая через всю их комнату в «Неверморе». Затем, медленно и целенаправленно, Уэнсдей делает шаг вперед, пока они не оказываются настолько близко, что могут коснуться друг друга. — Я не думала, что это может произойти, — говорит она тихо, как молитва. — Я не верила, что когда-нибудь буду способна желать кого-то. — Но ты такая, — говорит Инид, скорее вопросом, чем утверждением. — Да, — подтверждает Уэнсдей. — А потом, после этого осознания — я не верила, что кто-то вроде тебя способен хотеть кого-то вроде меня. — Да, — говорит Инид, задыхаясь. — Да. Правда. Глаза Уэнсдей встречаются с ее глазами, карие против голубых. От нее захватывает дух, как от морских глубин, полуночи и темной стороны всех желаний, которые когда-либо загадывала Инид. Синклер любит ее больше всех цветов на свете. — Гуди сказала мне, что я обречена на одиночество, — говорит Уэнсдей. — Но я не думаю, что хочу быть одинокой. Если меня достаточно — если ты хочешь меня — я твоя. На лице Инид появляется улыбка, яркая, радостная и гораздо больше, чем все небо. Еще нет полуночи, но ей все равно. Она устала ждать, и, кроме того, они никогда не были склонны к условностям. Этот разговор — само любовное письмо, аккуратно сложенное на треть между ними; Инид подходит ближе и произносит. — Уэнсдей, я хотела тебя с того дня, как мы встретились, — и скрепляет его поцелуем, когда снег начинает падать снова.

***

На следующее утро Инид просыпается от неуклюжего, но нежного прикосновения к своему плечу. Она зевает, ее глаза все еще затуманены сном, и обнаруживает, что Уэнсдей свернулась у нее под боком, как кошка. — Хм? — произносит Инид, ее сердце бьется с удвоенной силой от осознания того, что Уэнсдей лежит наполовину на ней. — Время аэропорта? — Еще нет, — отвечает Уэнсдей. Ее волосы распущены и свисают длинными черными волнами; Инид впервые видит ее без косичек, и это вызывает в ее груди нечто похожее на бунт. — Я хотела сначала отвести тебя кое куда. Они быстро и тихо одеваются, причем Инид выбирает одну из черных толстовок Уэнсдей, чтобы надеть ее поверх собственных треников, а затем выходят в коридор. Уэнсдей ведет девушку по незнакомому коридору, а затем по крутой железной лестнице, которая бесконечно закручивается в спираль, и Инид уже готова выпустить когти, когда над ее головой открывается дверь-ловушка и на нее льется свет. Уэнсдей подтягивается, затем протягивает руку вниз. Инид берет ее, и вдруг она оказывается на вершине астрономической башни. Она оборачивается кругом, любуясь видом. Здесь, наверху, видно все: обширная территория поместья раскинулась во все стороны, уходя вниз, к большому черному пятну озера. Еще дальше, за деревьями, Инид видит коричневые и красные крыши города, как тусклые пятна на фоне темно-серого утреннего неба. Уэнсдей садится возле парапета. Инид садится рядом с ней, плечом к плечу, и они вдвоем смотрят на крышу мира. — Это мое любимое место, — говорит Уэнсдей. — В детстве я приходила сюда и высчитывала, с какой скоростью я врежусь в землю, если прыгну с вершины. Инид кивает, слегка обеспокоенная. — Ну, это тревожно. — Не совсем. У меня всегда был запасной план на случай выживания. Инид прижимает свое тело к телу Уэнсдей, пытаясь поделиться с ней теплом. Волосы Уэнсдей спадают на лоб свободными прядями, более свободными, чем Инид когда-либо видела их раньше; Она аккуратно заправляет локон за ухо. — Мне очень нравятся твои волосы в таком виде, — говорит Инид. — А мне нет, — фыркает Уэнсдей. — Это слишком дико; я не люблю показывать любой признак неопрятности. — Это свободно, — возражает Инид. — И это красиво. Уэнсдей только хмыкает — не совсем согласие, но и не несогласие. — Когда-нибудь я научу тебя заплетать мне волосы. Есть очень специфическая техника. — Да, — улыбается Инид. — Мне бы этого хотелось. Небо начинает светлеть, посылая полосы розового и белого цвета по горизонту. Глаза Уэнсдей сужаются от этого цвета, но она не отводит взгляд. — Помнишь, — говорит Уэнсдей, — когда я уезжала из Невермора и ты спросила, не забуду ли я тебя? Инид кивает, покраснев от воспоминаний. — Помню. Я действительно думала, что ты можешь, знаешь ли. — Мне кажется абсурдным, что ты могла задать этот вопрос, — говорит Уэнсдей. — Это было невозможно тогда, и это еще более невозможно сейчас. Если бы меня утопили в реке Лете, мой рот все еще помнил бы вкус твоего. Слова звучат тихо, почти монотонно, а лицо Уэнсдей остается бесстрастным. Ее рука холодна в том месте, где она касается руки Инид, и ее хватка разжата вокруг пальцев девушки. Это, несомненно, самый романтичный момент, который Инид когда-либо переживала. — Для человека, который не любит любовные истории, — говорит Инид, наклоняя голову, чтобы она легла на плечо Уэнсдей, — у тебя хорошо получается произносить романтические речи. — Виноват мой отец. Черта романтики, к сожалению, передается в семье Аддамс, как бы я ни старалась ее подавить. — Тебе и не нужно. Это хорошая черта. — Инид чувствует, как мизинец Уэнсдей обвивается вокруг ее мизинца, маленький и ничего не выражающий жест, и она улыбается. — Я никогда не думала, что депрессивные мифологические отсылки и болезненные желания взаимной смерти покажутся мне романтичными — я всегда была больше похожа на сопливую девушку с мечтами про поцелуй под дождем и бумбоксом под окном — но я могу с этим работать. Я думаю, я могу работать с чем угодно, если только это ты. Уэнсдей выглядит озадаченной. — Зачем мне держать бумбокс под твоим окном? У меня его даже нет. — «Say Anything»? Джон Хьюз, 1989 год? Взгляд Уэнсдей в замешательстве остается предсказуемо неизменным. Инид ухмыляется. — О, у нас впереди столько вечеров кино. — Порази меня сейчас, — говорит Уэнсдей, — и избавь меня от этой участи. — Не волнуйся, — говорит ей Инид. — Сначала мы посмотрим один из твоих черно-белых сюрреалистических фильмов о каннибализме. Или один из твоих фильмов ужасов. Ты же смотрела со мной «Дрянных девчонок»; справедливость есть справедливость. Уэнсдей выглядит довольной. Инид старается не вздрогнуть при мысли о том, какой ужасающий фильм она выберет первым. — Через неделю мы возвращаемся в школу, — говорит Уэнсдей через минуту. — Ты не думала о том, что мы будем продолжать жить вместе? Я, например, не вижу причин разрушать хорошую вещь, внося изменения. — Ну да, — отвечает Инид. — Все будет замечательно. Мы будем соседками и девушками. Тело Уэнсдей напрягается. — Д-девушками? — О, — говорит Инид, пытаясь отступить. — Нет. Я не хотела этого говорить. Я имею в виду, я не хочу ничего предполагать. Уэнсдей делает страдальческое выражение лица — такое, которое, как знает Инид, означает, что она думает, потому что когда ей действительно больно, она обычно улыбается. Затем она говорит, негромко, но уверенно. — Я не совсем против этой идеи. Прилив счастья взрывается в груди Инид. — Вау. Да. Хорошо. Привет, моя девушка. — Никогда не повторяй эту фразу. — Ладно. Небо светлеет, полоски оранжевого переходят в розовый. Инид наблюдает за этим, довольная до самых костей. Она сидит на крыше с Уэнсдей Аддамс, они живы и целы, и брюнетка не пытается убить ее за то, что та держит ее за руку, и это практически все самые смелые мечты Инид, воплощенные в жизнь. Ее мать будет абсолютно ненавидеть Уэнсдей. В глубине души какая-то часть Инид не может дождаться того дня, когда они встретятся. Но она отбрасывает эту мысль. Это проблема для будущей Инид; сейчас важна только настоящая. — Интересно, успокоится ли Невермор в этом семестре? — говорит Инид, нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону руки Уэнсдей и наслаждаясь тем, как колотится ее сердце при этом прикосновении. — Я думаю, большинству студентов не помешал бы нормальный учебный год. — О, я уверена, что он будет положительно хаотичным, — говорит Уэнсдей. Ее губы тянутся вверх, превращаясь в опасную улыбку, от которой у Инид перехватывает дыхание. — И я с нетерпением жду этого. Инид поднимает голову и поворачивает лицо к солнцу, позволяя своим шрамам лежать в лучах света. Это новый год и новое начало, и нет никого в этой или следующей жизни, с кем бы она предпочла провести его; возвращение в школу может быть обыденным или убийственным, но пока рядом с ней Уэнсдей, она не боится. Что бы ни случилось, она не боится. — Да, — говорит она, прислонившись к плечу Уэнсдей, и любовь расцветает в ее груди, как сад. — Я тоже с нетерпением жду этого.