Заново

Когда они выбираются из кристалла, всё заканчивается. Не надо биться внутри Сердца Меридиана, и внутри себя самой тоже биться не нужно – стучаться, метаться в запертой клетке, крича: это не я, я здесь, я внутри, понимая, что все это и так знают, но не могут ничего поделать. Кэссэди больше не мечется, ей не нужно метаться, потому что всё закончилось, потому что руки не сбиты в кровь, и больше ничего не болит. Ничего не болит, только едва-едва дёргается глаз – Кэссэди очень нервничала, на самом деле; а ещё чуть саднят костяшки пальцев; она уравновешенная, просто стены вокруг и тоска внутри заставляли кидаться в попытке разбить то, что не может быть разбито. Костяшки саднят-саднят-саднят, на лицо падают снежинки и тают, и так холодно-мокро-горячо-непонятно, Кэссэди шевелит рукой, Кэссэди ловит снежинки губами, и она чувствует их, она чувствует холод – он пробирает до костей, и одновременно какой-то странный жар тоже чувствует. Кэссэди просто чувствует, и это оглушительно, это невероятно, это странно-ужасно-волшебно, она уже сорок лет ничего не ощущала – только покой и безмятежность, а теперь она спустилась, она вернулась сюда, где покой только снится, где всё сложно и тяжело, где она живая, Кэссэди шевелит губами, пробуя невысказанное на вкус, она живая, живее всех живых, живая!.. Она не знает, как на это реагировать. Она не знает, что ей теперь делать. – Идём, Кэссэди, – Ян Лин легко тянет её за рукав, маленькая, сухонькая, морщинистая и весёлая, а у Кэссэди – ни одной морщинки на чуть смугловатом веснушчатом лице, она выглядит лет на семнадцать и точно так же себя ощущает, она смотрит на подруг – заметно постаревшую Галинор, на пробивающуюся в волосах Кадмы седину, на их морщинки в уголках глаз, и ей жутко, ей очень страшно, внутри всё дрожит. Кэссэди спрашивает: куда идём? Кэссэди некуда идти. Кэссэди понимает, что ей некуда идти, правда. Она улыбается, делая вид, что не замечает сочувствующих взглядов, она смеётся, рассказывая какую-то шутку, а эти взгляды всё давят на неё, давят, душат, ей хочется закричать: прекратите, но она боится, что порвёт голосовые связки, потому что она не привыкла, нельзя привыкнуть к тому, чего вечность не ощущал, не так сразу. Кэссэди садится на стул, откидывается на жёсткую спинку и закрывает глаза. – Что будет дальше? – спрашивает юная чародейка с красными волосами, Вилл, хранительница Сердца Кондракара. Что будет дальше? Кэссэди замирает, подбирается – ей тоже хочется услышать ответ на этот вопрос, но и не хочется тоже, потому что она – чистая мысль, была ею все сорок лет, она понимает слишком многое и не понимает ничего. В их «дальше» её нет. Её нет нигде, ни в одной летописи и скрижали, ей нет места сейчас точно так же, как и тогда не было. – Я вернусь в Кондракар, – говорит Галинор осторожно. – Сейчас всё надо восстанавливать. – А меня ждут на Меридиане, – Элион смеётся, поправляет волосы. – Там сейчас такой ужас творится, мы должны всё исправить. Все должны всё исправить, конечно. У Кэссэди веснушки и волосы красно-рыжие от природы, и глаза зеленющие, как трава летняя. Она никому ничего не должна вот уже сорок лет. Её имя стёрто со всех скрижалей памяти. Нерисса показывала, что родители горюют по ней, но Кэссэди не уверена, было ли то правдой. Потому что даже самое сильное горе не может длиться столько, потому что люди забывают и живут дальше, потому что… Ей больше всего хочется вернуться к своим родителям, обнять маленькую старушку маму, с криком повиснуть на шее у отца, но она не может, она прекрасно понимает, что не может, потому что их Кэссэди умерла сорок лет назад, их Кэссэди уже далеко за пятьдесят, а она выглядит как семнадцатилетняя и чувствует себя точно так же. Кэссэди слишком много чувствует. Это отвратительно. – Тебе некуда идти, да? – Ирма чем-то похожа на неё саму – может, именно потому она откликнулась на её зов. Она садится рядом с ней, Кэссэди, на крыльце, вытягивает ноги и замирает. Кэссэди отвечает только потому, что не слышит в её голосе этого проклятого сочувствия, Ирма не умеет сочувствовать так, как остальные, она может сопереживать, и, кажется, они похожи больше, чем кажется. Кэссэди вытягивает ноги точно так же. – Некуда, – отзывается она эхом. Ирма ничего не советует и ничего не говорит, просто сидит рядом, чуть прислонившись плечом к плечу. Кэссэди плачет. Она бы снова вернулась обратно, туда, где она – чистая мысль и нет ничего, кроме бесконечности, но для этого нужно снова умереть. Это не в характере, Кэссэди не может наложить на себя руки, это её негласное правило – она должна жить так долго, как сможет, и потому её воскрешение кажется как величайшим даром, так и ужаснейшим проклятием. Она кусает губу и понимает, что надо жить. Как-то. Где-то. Зачем-то. Понимать-то она понимает, но принять это оказывается куда сложнее. – Знаешь, я умирала мучительно, – Ирма не вытягивает шею, делая вид, что слушает, но слышит её, Кэссэди просто знает это. – Переломанная, истекающая кровью, я лежала у подножия горы и молила о смерти. А ещё думала о том, сколько всего я не успела сделать: я так хотела стать педиатром, уехать автостопом куда-нибудь далеко-далеко, а потом позвонить знакомым спустя неделю молчания и сказать наконец, где я. А ещё я хотела влюбиться, хотела съесть пиццу диаметром в метр, я… я столько всего хотела. Но умерла. Не смогла. Не успела. Ирма вытягивает ноги. – А проблема-то в чём? – спрашивает она с присущей ей непосредственностью. – Нет, я понимаю, ты страдаешь оттого, что это – не твоё время, но что мешает тебе сделать его своим? Собрать рюкзак и сбежать, не оставив записки, сделать всё то, о чём ты так мечтала? Ты опускаешь руки, а Стражницы так не делают. Кэссэди молчит, и, уж совершенно точно, не жалеет себя. Кэссэди не страшно. Но она уже, вроде бы, забыла, что значит «бороться». – Срочное собрание! – Хай Лин врезается в Вилл, и они обе летят на пол; Корнелия успевает отскочить, а Тарани ещё даже из-за своего места не встала. Ирма фыркает. – Кэссэди пропала, – больше утверждает, чем спрашивает она. По удивлённому лицу Хай Лин сразу видно, что она оказалась права. Кэссэди может не помнить, что такое бороться, но это получается у неё уже по наитию, по памяти, потому что она – упрямая Стражница Воды, и она… она хочет жить, чувствовать, понимать, всё заново-заново-заново, и… – Ну и откуда ты звонишь? – Ирма смеётся, правда смеётся, такая маленькая, казалось бы, а такая проницательная. – Всегда мечтала посмотреть на статую Свободы, – отвечает Кэссэди, и тоже смеётся-смеётся-смеётся. Она – чужая этому времени, но ему придётся её принять. – Знаешь, – она заправляет прядку за ухо. – Мне некуда идти, но в этом-то и прелесть. Ирма понимает. Молчит и понимает. Иначе бы она собой не была. – Поэтому я могу пойти куда угодно.