back from the dead

Из окон их дома, стоявшего на возвышенности на самом краю деревни, открывался потрясающий вид — уходящая вдаль мелкая речушка шустро струилась между камнями и деревьями, по одной стороне от неё дышало теплом и простором зелёное поле, украшенное луговыми цветами, то тут, то там пестрящее яркими красками, а по другой стороне простирался хвойный лес, манящий своей таинственностью. Поговаривали, что в этом лесу жила древняя злобная колдунья. Но братья Уайт знали, что это лишь сказки для магглов. Никаких таких злобных колдуний не существует. Да и сам лес ребятам казался всегда привлекательным и совсем не страшным. Они здесь бывали каждое лето, сколько себя помнили. В обычной маггловской деревушке на западном краю Ирландии, где находился дом их дедушки. Уайты, будучи волшебниками, старались не выделяться среди не-магов, но это были не так-то просто. И дело было не только в их нетипично ирландской фамилии или в иссиня-чёрных гладких волосах, что шли вразрез привычным в этой местности рыжим и кудрявым — теперь они, по иронии, точно горели пожаром, выделяясь из толпы. Точно так же их выделяли и их имена — младшие дети Сириус и Альфард с детства привыкли видеть округляющиеся глаза у каждого, кто протягивал им руку для знакомства. Их папа, которого в деревне все предпочитали вместо имени звать мистер Уайт и почтительно кланяться при приветствии, и вовсе давно махнул рукой на замечания по поводу странности своего имени — во всем был виноват его отец, самый старый из ныне живущих из семьи Уайтов, говорил он. Тот в юности и вовсе менял своё имя, ходили такие слухи. Сейчас же все знали его как Андреас Уайт, а детишки предпочитали звать его дедушкой Эндрю, хоть он и противился такому сокращению. К преклонным годам у дедули Эндрю волосы сменили свой цвет с глянцево-чёрного на пепельно-белый, этот цвет на нём казался неестественным и вовсе не существующим в природе. И он удивительно контрастировал с его глубокими глазами оттенка бездонных пучин океана. Его тёмно-синие сапфиры, в отличие от волос, не растеряли своей насыщенности и даже в семьдесят лет блестели ярко. Глаза старшего Уайта были первой вещью, которая привлекала внимание каждого его собеседника — они смотрели с вызовом, с азартом, топя своей обезумевшей силой, но в то же время в них были и боль, и отчаяние, и мудрость долгих прожитых лет, а за всем этим на глубине плескался секрет. Такой секрет, до которого никому не было под силу добраться, потому как, чтобы разгадать его, было необходимо нырнуть на дно. Поэтому-то дедушка Эндрю предпочитал улыбаться и смеяться — и на самом деле делал он это часто — чтобы никто и не вздумал искать то самое, что он хотел бы скрыть. Младшие Уайты унаследовали от деда его глаза и цвет волос: только у младшего, Альфарда, они были жёсткие и гладкие, а у старшего, Сириуса, — чуть вьющиеся и росли с сумасшедшей скоростью так, что его мама не успевала следить за их приличным видом, а потом и вовсе махнула рукой, разрешив сыну отращивать их, чему тот был безмерно рад, а дедушка Эндрю только посмеивался над этим и неоднократно повторял, что он становится так похож на одного близкого ему в юности человека. Но вообще-то братья Уайт никогда не хотели быть «не такими». Они играли вместе с деревенскими мальчишками в футбол, катались с горки на велосипеде, запускали по реке бумажные кораблики, а, став постарше, получили свои собственные мобильные телефоны и даже зарегистрировались в маггловских социальных сетях. Старшие члены семьи были вовсе не против и с удовольствием слушали рассказы своих детей о последних достижениях техники, в душе удивляясь тому, как это всё магглы смогли сотворить без магии. Сири и Альфи, как их ласково называли в домашнем кругу, любили летние дни за возможность гостить в деревне у своего дедули. Он всегда ждал своих внуков с распростёртыми объятиями, соскучившись по их непоседливости, а также по их весёлым городским рассказам. У ребят всегда что-то да происходило, а в этом году тем более, ведь Сириус закончил первый курс Хогвартса и увлекательных историй у него должно было быть пруд пруди. Альфарду предстояло отправиться в школу волшебства только через два года, так что и он жадно внимал каждому слову своего старшего брата. Скрываясь от накрапывающего дождика, они сидели на широкой веранде, сделанной из светлого, как и весь дом, дерева. Альфи, несмотря на тёплую погоду, закутался в плед, с ногами забравшись на стул. Сири же всё пытался наколдовать для брата базовые согревающие чары, но выходило у него плохо. Стоящий на низком столике чайник выпускал из своего узкого фарфорового носика пары кипятка. Андреас потянулся разлить внукам напиток по чашкам. И вместе с чаем лилась их беседа, то и дело задорно перепрыгивая с темы на тему. — Сэмми опять рассказывал про то, что его семья лучше нашей, потому что у них… — Альфард запнулся. — У них чистая кровь. Он всё время это повторяет! — Сэмми? Самуэль Селвин? — переспросил его Андреас, удивлённо подняв брови и притягивая к себе свою кружку с чаем. — Да, его фамилия Селвин! И он говорит, что их семья в прошлом была очень уважаемой, — продолжал лепетать Альфи. — Селвины — просто избалованные богачи! — подключился Сириус. — Я учусь с Синтией, их старшей дочерью, на одном факультете, ни о каком благородстве там и речи не идёт! — Это же так глупо, правда, дедушка? Почему кто-то считает себя лучше из-за какой-то таинственной крови, которую даже не видно! — младший Уайт смотрел на дедушку с придыханием. — А когда ты был маленьким, было то же самое? — К сожалению, Альфи, было даже хуже, — невесело усмехнулся Андреас. — Почему хуже? — чуть ли не хором переспросили братья. Они до мурашек любили, когда их дедуля пускался в воспоминания о молодости и рассказывал им о том, каким был мир в его детстве. Хотя делал он это очень и очень редко. — Потому что, если кто-то пытался противостоять традициям и устоям в аристократических семьях, его попросту выгоняли из дома и отлучали от рода, — дедушка Эндрю произнёс это невозмутимым тоном, отпивая чай. — Да как такое возможно? Эти аристократы — просто фарс! — Сириус вскочил со своего места. — Это должно было быть кромешным адом — расти в подобных условиях! Одни сплошные ограничения! — Должно быть… — устало согласился с ним Андреас. — И неужели все становились или такими же плохими… или оставались в одиночестве? А как же та история, дедушка? — размахивая руками, Сири расхаживал по веранде. — Ты часто в детстве рассказывал нам сказку про путника, который ушёл из своей семьи и обрёл счастье! — Нет, это была история про путника, который избежал смерти! — поспешил вставить слово Альфард. — Это были две части одной истории, Альфи, — поправил его брат. — Всё равно это всего лишь сказка, — уклончиво пожал плечами дедушка Эндрю. — А я всё равно бы хотел ещё раз послушать её! — И я! Сириус вернулся на своё место, а Альфард посильнее закутался в плед. Они выжидающе смотрели на старшего Уайта. Сегодня им так хотелось побыть маленькими мальчиками и снова послушать старую сказку. Летний день клонился к закату. Редкий дождик стих и стояла мягкая безветренная погода, которая порождала поразительную тишину, при которой не колыхались даже листочки на яблонях в саду. Первые бледно-оранжевые лучи рассекали затянутое облаками небо. Оставалось меньше часа до того, как вечерняя прохлада погонит всех с улицы в дом. Старик откинулся в своём плетёном кресле, устраиваясь поудобнее, и заговорил: — Давным-давно в доме знатного и древнего рода жил-был один юноша. Родился он под золотым гербом и под яркой звездой, в окружении чопорных портретов предков и шёлковых стен. Рос он в тёмной семье со строгими нравами и порядками, в доме, где шаг в сторону был словно гром среди ясного неба. Всё своё детство он занимался с гувернантками: то запоминал астрономические положения планет, то зубрил французские глаголы, то осваивал мастерство игры на фортепиано. А, будучи маленьким мальчиком, ему очень хотелось играть. Хотелось, чтобы маменька с папенькой купили ему плюшевых игрушек, или отпустили покататься на велосипеде с соседскими мальчишками, или сводили в кафе поесть до скрежета зубов сладкого мороженого, или посмотреть в цирке на клоунов в разноцветных париках. Но всё это считалось занятиями не для него. Суровые и холодные у него были родители, да и почти все взрослые, кого он знал. Один только дядюшка был, который, приезжая в их дом, всякий раз старался веселить мальчика и рассказывал удивительные истории про странствия в дальних землях. Только встречи эти были коротки: едва разгорится огонь в душе мальчика — и уже погас. А дядя снова уезжал, и надолго. Но было у того мальчика сокровище — его старший брат. Хотя они никогда этого не произносили вслух, но друг друга они любили. И не было у него человека, к которому бы он так тянулся, как маленький росток к солнцу, как его брат. Много времени они проводили вместе, даже когда ветер перемен стал разрывать их дом на части, мальчики старались держаться друг друга, — голос дедушки Эндрю лился как сладкая патока. Сириус так и сидел с остывающим чаем, позабыв о чашке, что держал в руке. А Альфард придвинулся на самый краешек стула, что ещё чуть-чуть — и он перевернётся на нём. — Но время шло, и это становилось делать всё сложнее. Наш мальчик всеми силами старался делать так, как говорила ему маменька. Потому как видел он, что брат его поступает совсем наоборот, идя всем наперекор, и тогда маменька на него сильно злилась. А гнев её был страшен. Эта женщина была безумна как химера и яростна как цербер и в минуты гнева сжигала вокруг всё и вся. Семья их был предана некому человеку, что обещал им процветание и величие, таких высот, что не видали они доселе. То же самое он обещал многим другим таким семьям. И все они ему верили, — продолжал их дедушка. — И наш мальчик, уже выросший, похорошевший, ставший уже зрелым юношей, тоже ему верил. Хотя брат его всегда твердил обратное и считал, что тот человек был злодеем. Да не слушал его никто, а после и вовсе выгнали из дома и лишили права зваться их родом. Поддержал его один только дядюшка. За то никто в их семье не стал его уважать, и был он также вычеркнут из их семьи. Кузина их не поддерживала того человека. И тоже рассорила она всю семью и сбежала из дома. Вот только всей правды тогда наш юноша не знал. Помнил он эту кузину как девушку мечтательную и страстную, добрую и отзывчивую. Смеялась она звонко и очень не любила, когда её имя сокращают до уменьшительного. Не часто в детстве встречался с ней юноша, но питал к ней глубокую симпатию. Но после всего случившегося не осталось у него никого бы, кто был ему близок. Он остался один. Ни брата, ни дяди, ни кузины. Только гордая фамилия за спиной и безмолвие вокруг. — И стал он путником и ушёл он из семьи! — подскочив на своём месте, продолжил Сириус. Хотя он и был уже достаточно взрослым, он очень любил сказки. — Дедушка, давай дальше быстрее! — Что ж, юноша вырос — стройный, молчаливый, сдержанный. Он носил герб семьи на перстне и тёмную мантию, как то требовалось. И настало время для нашего героя задуматься, во что же он сам верит. Да тяжёлые это были мысли. Опасно было ему думать по-иному. Он молчал, когда его хвалили за преданность. Он кланялся, когда другие склоняли головы. Он следовал — как будто с готовностью. Он умел делать вид, что не чувствует холода, даже когда сердце его коченело от одиночества. Он стал тем, кем ожидали его видеть все вокруг. Юноша не задавал вопросов вслух. Но однажды начал задавать их в себе. А потом — начал искать ответы. Полагаю, он не мог не начать этого делать. Слишком уж много было исключений в его роду. Слишком уж далеко были готовы вести его звёзды. Многое узнал и увидел юноша к своим малым годам. Видел он, как поражал зелёный луч даже самых преданных, но лишь раз оступившихся. Видел, как плетутся липкие паутины одними знатными семьями за спинами других. Видел, как улыбались ему и звались друзьями те, кто был готов обернуться врагом по первому приказу. Только-только минули его школьные лета, а он уже был разочарован в жизни, и съедала его печаль, и претил ему весь мир. Очень быстро благородство для него стало пустым словом. А потом… однажды… он узнал правду. О том человеке, которому клялись его родные. О том, во имя чего брат покинул семью. О том, во что он сам должен был верить. И знание это было смерти подобно. Никто больше в его окружении не мог бы знать того, что теперь юноша знал. Он был в опасности. Каждый последующий его шаг мог стать роковым. И не мог наш герой начать открытую войну. И не мог поступить так же, как сделали то брат его или кузина. Так как душила его клятва верности, данная им тому человеку. И подслушивал его каждый сантиметр в отчем доме. И неустанно следили за ним глаза, некогда бывшие самыми родными. И жизнь стала смертью. Тогда-то он придумал, как действовать тайно. Потому что если бы узнали — его имя бы не просто вычеркнули. Его стёрли бы. И не было бы ему спасения нигде. Так что задумал он дело непосильное ему, дабы кто поудачливее мог бы завершить его потом. Решился юноша противоборствовать тому человеку, насколько позволяли его познания. Принёс он клятву верности сделать этот магический мир лучше, так он и собирался поступить. Видел он это «лучшее» в другом. Покинул наш юноша дом, некогда звавшийся родным, а теперь чужой и холодный. Ушёл от навязанной ему идеи, что семья главнее всего и что его место в одном ряду с ними. Оставил он позади всё то, чему его учили, и шагнул туда, куда никогда и не думал. И вспоминал он своего брата, чья звезда горела ещё ярче его. И свою кузину, что была способна вместить в себя любовь размером с галактику. И своего дядю, который был первым и единственным в своём роду. Видел юноша, как они все стоят у него за спиной, давая ему настоящую опору. И делал это ради их имени, раз его собственное не будет больше никто помнить. Когда всё было готово, он оставил след. Небольшой. Почти невидимый. Как всплеск в чёрной воде, который однажды, быть может, кто-то заметит. Кто-то… кто поймёт. И вот он стоял на краю. В Пещере Смерти, где стены пахли отчаянием и солью, а вода была тёмной, как забытые клятвы. Как и он сам. И приказал ему голос пить, и выпил он ту чашу до дна. Каждая капля жгла, как проклятие, каждый глоток вырывал душу из тела. И всё же — он не отступил. Бродили длинные тени вокруг него, но он был готов идти до конца и противостоять тому человеку, что нагонял ужас на весь магический мир, а наш юноша знал его как такого же мальчишку, едва сошедшего со школьной скамьи. Потому как узрил он его тогда. Узрил его истинный облик. Тогда пришли они — безликие, холодные, голодные. Они хватали его, цеплялись, утаскивали вниз, на самое дно, откуда никто не возвращался живым. Юноша бился. Юноша тонул. Юноша опускался прямиком в ад. Он видел звёзды под водой и вспоминал имя, своё имя, которое больше не имел права носить. Он держал глаза открытыми, чтобы спустя несколько мгновений увидеть глаза чужие — то были глаза самой смерти. Так казалось тогда юноше. Вот только то было не время ему умирать. Божества бросали кости на небосклоне так, что содрогалось всё звездное небо. И покатился кубик нашего юноши, и выпала ему жизнь. И жизнью стала ему смерть. Ему было суждено вернуться из мёртвых. Вернуться оттуда, откуда никто не возвращался. Когда юноша пришёл в себя, было утро. Вокруг было поразительно светло и тихо. Солнце сияло так ярко, что казалось невозможным, что когда-либо существовала ночь. Для нашего героя отныне больше не существовало тьмы. Он оставил всю черноту позади, решивши обратиться к свету. Оказался он по ту сторону. Вынесенный из преисподней самими ангелами. И назад пути не было. Имя его исчезло из уст, лицо — из портретов, голос — из памяти. Лишь длинный порез на ладони напоминал о правдивости всего случившегося. Так и закончилась его история — не смертью, а решением. Так заканчиваются истории тех, кто не был героями в глазах других, но стал героем для одного себя самого, — голос Андреаса стих. — Вот так вот закончилась история, и всё? — шёпотом спросил Альфард. — Закончилась одна история, но началась другая. Полная того самого света, что искал юноша, — задумчиво улыбнулся дедушка. — И он больше никогда не видел ни своего брата, ни кузину, ни дядю? — воскликнул Сириус. — Они всегда были с ним, — дедушка Эндрю ласково потрепал внука по голове. — Он смог начать видеть их в других людях. И даже в себе самом. — Но как же он понял, что нашёл свет? — не унимался Сири, нахмурившись. Дедушка на миг задумался, глядя на бегущую вдаль речку. Он никогда не любил плавать. — Однажды он проснулся не с тяжестью в груди, а с лёгкостью. Он больше не боялся быть собой. Не боялся чувствовать, выбирать, прощать. Он почувствовал, что теперь всё может быть по-другому. И тогда понял: свет — это не то, что ты ищешь. Свет — это то, что ты носишь с собой, даже когда кажется, что всё вокруг — тьма. Это когда ты сам выбираешь белое, хотя вокруг всегда всё было чёрное, — Андреас Уайт сверкнул своими синими глазами и пригладил поседевшие волосы. В доме наступила тишина. Тёплая, не страшная. Та, что бывает только после правильной сказки.