Отец и Сын

— Состояние объекта... — профессиональный голос, записывающий отчет на мгновение запнулся, задыхаясь, но быстро вернул себе бесстрастность, продолжив. — Стабилизировано. Предварительная оценка невозможна. Конец записи. Сеченов откинулся на спинку стула и прикрыл уставшие глаза. Сбоку от него пищал аппарат жизнеобеспечения, у которого лежал на кушетке майор Нечаев. Сейчас П-3 мирно спал, погруженный в вынужденную кому. Всего менее часа назад, датчики его тела сходили с ума, выявляя перегруз половины внутренних систем. Несчастный мальчик метался в лихорадке, срывая крепления сдерживающих ремней. Под конец уже даже не выл - хрипел, сорвав связки. Эта картина не могла не возвращать академика в те времена, когда он боролся за него с самой смертью. Сейчас ситуация не была такая серьезная, но облегчение не приходило. С тех самых пор всё никак и не приходило, оседая тяжелым камнем между академиком и агентом. Сеченов встряхнул уставшие руки, поправил закатанные рукава и вернулся к компьютеру. — Установить связь с Харитоном. Приватный канал. — Я здесь, Дим. — Металлический голос его друга тут же раздался из динамика, словно давно ожидал. Хотя, почему "словно"? — Что, по-твоему, ты устроил? Этого не было в планах. — "По-моему", я сделал всё как раз так, как ты просил. — Как я просил?! — Дмитрий вскочил с кресла, опрокидывая его и вздрагивая от гулкого эха. — Я просил вытащить его из Лимбо, а не загонять в кому! Зачем ты так? И не говори, что было необходимо: всё шло отлично, пока ты не вмешался! — Да мне надоело, Дим, смотреть, как ты носишься вокруг своего щенка, боясь подступиться! — И поэтому, ты на мальчике эксперименты решил ставить? Ещё раз показать, что человек несовершенен, или что? — Ты лицемеришь, Дима, сколько раз ты сам переписывал его сознание, когда тебе было удобно? — Я пытался его спасти! — Так не мешай мне спасать вас обоих! — динамик, транслирующий голос Харитона трещал помехами, передавая его раздражение. Дмитрий присел рядом с майором, вводя в капельницу новый раствор. Нечаев дернулся, словно чувствуя чужое присутствие, но успокоился, когда академик сжал холодное запястье. Сеченов прикрыл глаза, отсчитывая пульс и сверяясь с показателями на мониторах. Размеренные удары жилки под подушечками пальцев успокаивали. На бледное запавшее лицо подопечного он старался не смотреть. На щеках агента еще сохранились дорожки слёз, которые острыми осколками резали по собственному сердцу. Не уберег. Опять. — Если ты на минуту отвлечешься от самотерзаний, то давно заметил бы то, что я тебе говорил ещё перед его последним назначением. — Если ты хочешь сказать, что я сентиментальный дурак, то я тебя услышал. — Я хочу сказать, что ты похоронил его раньше времени. — Харитон первым пошел на примирение, снизив тон накалившегося разговора. Дмитрий Сергеевич вздрогнул и перевел взгляд на мигающую иконку связи. Харитон мог общаться с ним и без подручных средств, но сейчас, очевидно, предпочитал дистанцироваться. Засранец всегда чутко понимал, когда надо дать подобие - пускай хотя бы подобие - личного пространства. — Я его чуть не похоронил. — Голос академика надломился, не сдержав потока вины и сожаления. — Я не знаю, что бы делал, если бы и его тоже не вытащил. Перед глазами Сеченова промелькнула затершаяся кинолента воспоминаний. Его солнечный мальчик, что так счастливо сиял своими невозможными глазами, когда отчитывался о выполненных миссиях. Всегда вытягивался по струнке, будто пытаясь казаться ещё выше (казалось бы, куда ещё-то), дотянуться до какой-то неведомой планки. И по-мальчишески покачивался на пятках, сцепив руки за спиной, когда думал, что шеф не видит. Разве что не насвистывал. Хотя иногда насвистывал. И даже напевал. Дмитрий никогда не одергивал. Нечаев задирал Блесну, как школьник. Неуклюже, по-медвежьи, обнимал за плечи. А девушка всё, вместо обычных профессиональных возражений - очаровательно краснела, опуская взгляд. Да, это и правда был вопрос времени, когда они сойдутся - и Сеченов пообещал себе не вмешиваться. Тогда ему было достаточно наблюдать со стороны за счастливой юностью. Смотря на них, академик обещал себе, что сумеет защитить ясные весенние дни для всех граждан СССР. И сколь же больно было видеть, как сейчас потухшее солнце затягивали грозовые тучи. ХРАЗ был прав. Всегда прав. Он спас Нечаева - но похоронил его свет. П-3 больше не улыбался счастливо, не заглядывал в глаза в ожидании одобрения. Не прятал стыдливо за спиной помятые в широких ладонях утащенные с клумбы ромашки. Даже шутки - казалось бы, неотъемлемая его часть - были всё в основном озлобленные, словно у дикого зверя. — Я записал свой отчёт. Когда будешь готов, посмотри. — Связь с Захаровым в последний раз моргнула и погасла. Дмитрий потянулся к кнопке проигрывателя, но остановился, так и не донеся руку. Тяжело вздохнул, проталкивая воздух в отчего-то резко запротестовавшие легкие. Во время эксперимента ХРАЗа, он был рядом с Сережей, проверяя стабильность систем, но даже того, что он видел краем глаза - было достаточно. Он не хотел смотреть на это ещё раз.

***

После взрыва гранаты так некстати выскочившей из ниоткуда этой дуры - Ларисы, ХРАЗ зафиксировал у П-3 критическое напряжение на искусственную нервную систему. Видимо, всего пережитого за день, для мальчика и так было слишком много, и граната стала последней каплей. Немедленно погрузив майора в Лимбо, Харитон едва ли не матом заставил ещё не отошедшего от контузии Штокхаузена связаться с начальником. Потом, разумеется, всё отрицал - но тогда Захаров впервые за долгое время запаниковал. Близняшки в кратчайшие сроки организовали доставку пострадавших до ближайшей целой лаборатории, куда уже прибыл Сеченов. — Держись, сынок...

***

Академик ещё раз потер пересохшие глаза и всё-таки включил запись. На экране мельтешили фигуры вокруг сотрясающегося в приступе эпилепсии майора. Отточенными движениями, Сеченов закрепил сильное тело агента ремнями, безжалостно подавляя вспыхнувшее в глубине груди сочувствие. На него будет время позже. На экран вывелись сюрреалистичные картинки верхнего плана Лимбо. У П-3 всегда была своеобразная защитная реакция. Задача: снизить нагрузку на закоротившие, и без того изломанные нейрополимерные связи в мозгу Нечаева. Сеченов наладил связь и подсоединился к Лимбо. Вытащить мужчину из недр запутавшегося разума казалось невероятным, балансируя на грани его человеческих пределов. Захаров, видя состояние друга, в приказном порядке отстранил академика от Лимбо, занявшись моделированием окружения самостоятельно. Дело пошло проще. Усиленный полимером интеллект быстро смог разобраться и погрузил майора в полноценную симуляцию. Детализируя все нюансы, ХРАЗ педантично сплетал в причудливую смесь реальность и перепутавшиеся мысли П-3. Вусмерть уставший майор на удивление успешно справился, быстро адаптируясь под новые условия. Очевидно, они с ХРАЗом отлично сработались, раз теперь так хорошо друг друга понимали. Дмитрия кольнула мимолетная ревность. Предоставив Харитону свободу действий, он налил себе кофе. В его состоянии, возможно, не лучшая идея, но горький запах помогал сосредоточиться. Затем, используя свои собственные архивы, ХРАЗ зачем-то начал рассказывать Нечаеву о бывшей жене, об осложнениях во время операции и замыслах на Коллектив 2.0. Сеченов поморщился, но решил обсудить это позже и не прерывать друга посреди эксперимента. Возможно, это и к лучшему, когда-то Сергей должен был всё узнать. Сам Дмитрий боялся, что не нашел бы в себе сил поднять этот разговор. Но тут-то и пошло всё кувырком. Сеченов беспомощно наблюдал, как мужчина цеплялся за свою верность, отказываясь от абсурдного крестового похода, на который его целенаправленно программировал ХРАЗ. Майор метался раненым псом, набрасываясь на всех, кто с ним говорил, не верил. Скулил. С болью в сердце, академик смотрел, как Сергей разрывается между тем, что было ему дорого, и тем, что считал правильным. — Достаточно. Выключить. — Дальше он видел.

Его бедный мальчик, обманутый, запутавшийся, сжавшись в болезненный клубок, тянулся к единственному знакомому человеку, и совсем, - совсем - некому было протянуться к нему в ответ.

Дмитрий положил потяжелевшую голову на трясущиеся руки, впервые за долгие дни позволив себе минуту слабости. Запись замерла на кадре с лицом П-3. Сережи - поправил себя академик. Это было лицо Сережи. Разбитое. Уставшее. И где-то там, на глубине голубой радужки, робко теплилась искра света, омытая горем. С кушетки раздался хриплый стон. На этот раз лёгкий, не разрываемый болью. Сердце Сережи отбивало стабильный ровный ритм, отдававший ответной дрожью в груди ожидающего его пробуждения академика. Уже второй раз он возвращал мальчика из-за грани. И, кажется, только сейчас готов был, наконец, его встретить.