Чайки плачут — ветер возвращается

Луффи нарезал овощи. Морковка, выращенная на небольшой грядке перед хижиной на горе Колубо, с каждым движением становилась всё меньше вместе с капустой и картошкой, которым после предстояло отправиться в мирно булькающий на огне бульон. Сегодня у них с Эйсом был воистину чудесный день — впервые за долгое время рыбы удалось поймать много, так что они могли не беспокоиться о еде в ближайшие несколько дней. В честь такого события Эйс даже вызвался помыть весь дом, и теперь Луффи был вынужден дышать горячим крахмалом и едким уксусом, а ещё время от времени слышал грохот жестяных вёдер и ругань Эйса — тот пыхтел и сердился, но явно очень старался. — Смотри не лопни там! — весело прокричал Луффи, услышав, как упала тяжёлая деревянная швабра с лестницы, а Эйс взвыл. — А ты захлопнись и лучше следи за ухой! — послышалось возмущённое ворчание сверху, но Луффи только расхохотался — он хорошо знал Эйса и был готов поклясться, что тот ничуть не хмурится сейчас — напротив, улыбается, уже желая наконец-то покончить с чёртовой уборкой и пообедать со своим младшим братишкой. Луффи любил такого Эйса: временами хозяйственного, немного бесшабашного, наполненного энергией, а ещё очень-очень заботливого и доброго, пусть и не желающего это признавать. Они вместе ходили на рыбалку и охотились, вместе занимались их маленьким огородом; вместе убирались, готовили, ели и пили, носились по окрестностям и от случая к случаю подворовывали старые книги и алкоголь. И пусть иногда Эйс действительно бывал зол, отчитывал его или дразнился… Луффи было всё равно. Такой Эйс был гораздо лучше того, что порой приходил в кошмарах: Луффи очень хорошо помнил его бледное измученное лицо, когда они наконец-то сбежали от Блюджема, помнил, как Эйс задыхался, кашляя кровью после пыток Порчми, помнил, как сам злился и плакал от осознания, что ничем не может помочь. — …Луффи! Вздрогнув, Луффи растерянно моргнул, после чего перевёл взгляд на стоящего рядом Эйса. На голове у него был настоящий бардак: взмыленные чёрные волосы торчали из-под криво завязанного белого платка, — а глаза полнились тревогой. Луффи вздохнул. За окном коротко и немного болезненно вскрикнула чайка. — Ты чуть не переварил нашу уху, — проворчал Эйс, указывая на плиту — теперь огонь едва-едва грел почти не булькающий суп. — Боги… Наверное, нам нужно было всё-таки сходить на охоту, а мне потом пожарить мясо, — надев большие, залатанные варежки, Эйс осторожно взялся за гнутые медные ручки и поднял кастрюлю, чтобы отнести прохладный камень, дать ей немного остыть. — Прости, — пробурчал Луффи, доставая тарелки. Они были слегка битые, покоцанные, но гораздо лучше, чем никакие — Дадан, рассщедрившись, решила отдать им кое-какую посуду, признав, что самим им найти её будет сложновато. — Да ладно уж, — примирительно проговорил Эйс, почёсывая ручкой половника голову. — Самое главное — уха спасена. А значит, можно наконец-то пожрать! Довольно причмокнув губами и облизнувшись, — Макино бы наверняка была не слишком довольна его манерами — Эйс торжественно поставил кастрюлю на стол, где Луффи уже успел разложить тарелки с ложками. — Ну-с, приятного аппетита! Братья практически синхронно приступили к еде и сразу же чуть ли не застонали от удовольствия — рыба да и сам суп были уж очень хороши. — Вкуснятина, — пробурчал Эйс с набитым ртом и налил себе добавки, на что Луффи согласно кивнул, почти залпом выпивая всю свою порцию. — Ага! Кстати, Эйс, а ты знаешь… …Они оба любили эти скромные, но всегда наполненные чем-то особенным приёмы пищи. Летом и весной сквозь вечно приоткрытые окна в их хижину влетали ветер, запахи свежести и сладковатого вереска — качались украшения из шишек, которые Луффи смастерил к четырнадцатому дню рождения Эйса, звенел амулет, подаренный Макино, лохматились их волосы — хотя, казалось бы, куда уж больше. Луффи всегда что-то рассказывал. Не было ни одного раза, когда он бы смог молча поесть, — максимум его терпения хватало минуты на две-три, а затем на Эйса вываливался поток невероятных историй о сумасшедшей старухе из деревни, которая надавала ему подзатыльников, когда он собирался урвать у неё немного яблок, о быке госпожи Айнфаххайт, которого он почти оседлал и который — уже не почти — вздёрнул Луффи на рога; о том, какие красивые деревья растут на «во-о-он той» опушке, как солнце сегодня здорово светит, а птицы — красиво поют. Эйс улыбался. Смеялся, отвечал и порою тоже болтал без умолку, но всё же больше любил слушать, временами задумчиво подпирая щёку рукой и смотря на Луффи немного странным взглядом, который, впрочем, того не беспокоил — глаза у Эйса были добрые, мягкие, наполненные чем-то очень нежным, а значит, волноваться не о чем. С наступлением холодов окна почти никогда не бывали открыты, но зато в небольшом камине всегда горело жёлто-оранжевое пламя, которому Луффи радовался точно дитя. После ужина, обычно состоящего из вяленой рыбы или тушёного мяса с овощами, он обожал поздним тёмным вечером, когда за окном был противный дождь или снежный буран, сесть на шкуре медведя, которого они сами закололи, прижаться к Эйсу и, вдыхая запах поленьев и воска, неторопливо распивать одну бутылку рома или виски на двоих. Это было удивительно, — обычно Луффи был до ужаса неугомонным и активным — но Эйсу нравилось: в такие моменты братишка становился ленивым и расслабленным, довольно урчал, когда Эйс зарывался пальцами в его волосы, и был совершенно не против не разливать алкоголь по бокалам, а просто пить по очереди — у Эйса дыхание сбивалось, когда Луффи обхватывал своими губами горлышко, к которому он сам только что прикасался, и неторопливо отпивал. Чёрные, поблёскивающие в свете пламени глаза жадно следили за тем, как дёргается чужой кадык, а слегка веснушчатые щёки неизменно окрашивались в алый. И тогда уже Луффи подпирал щёку, задумчиво, изучающе и крайне довольно смотря на Эйса, а тот едва сдерживался, чтобы не сграбастать его в объятия, прижать к себе и никогда не отпускать. Впрочем, сдержанность стоила того, потому что под конец бутылки Луффи часто залезал к нему на колени, устраивал голову на плече и уже через минут десять засыпал, сладко посапывая. Эйс гладил его по волосам и спине, целовал в макушку, а затем подбрасывал дров в камин и ложился в обнимку с Луффи прямо на шкуре медведя, бормоча себе под нос старую как мир колыбельную, от которой он и сам засыпал. В такие ночи кошмары к ним никогда не приходили, словно боялись того, как отчаянно прижимались к друг другу братья, согревая тело и душу. Они оба хотели, чтобы так продолжалось всегда. — …И тогда я просто врезал ему хорошенько! — радостно завершил Луффи свой невероятно захватывающий рассказ о распрях с сыном какого-то местного дозорного, не отрывая взгляда от Эйса. Тот хмыкнул. — Кровь из носа пошла? — А то! — Ну и молоток, — Эйс слегка, по-дружески стукнул его кулаком в плечо и задорно блеснул глазами. — Пусть знает наших. — Точно, — Луффи широко улыбнулся и аж подпрыгнул на стуле от удовольствия. — Главное, чтоб не нажаловался своему папаше, а то так до нашего деды наверняка дойдёт, что мы опять беспорядок устраиваем. — Да не боись, — Эйс хрустнул пальцами об стол, а затем откинулся, принявшись качаться стуле и грозясь упасть в любую секунду. — Старик поворчит да перестанет. Ты ж знаешь, Лу. — Если б он только ворчал, — пробормотал Луффи, потерев шею: он до сих пор не забыл, какую трёпку им задал Гарп, когда они с Эйсом, припомнив проповеди сумасшедших религиозных фанатиков из Серого Терминала, угнали лодку дозорных, чтобы спастись от Великого Потопа — Луффи решил, что это именно он, когда на Остров Рассвета обрушилась волна ливней, совершенно ему несвойственных. Фанатики кричали ещё что-то о необходимости спасать животных, но Эйс заявил, что все тварюги из Мидвэя хотят только одного, — сожрать их — а потому нужно выбирать: либо они, либо звери. В конце концов Луффи уговорил его взять с собой хотя бы парочку болонок, которые водились у одного пожилого господина, жившего в Фууся. С виду милые, на деле они оказались ужасно противным, сопротивлялись и даже несколько раз покусали их, но Великий Потоп виделся Луффи и Эйсу более страшной проблемой, чем какие-то вредные собаки — они просто пока не понимали, что будут должны «продолжать жизнь в иных формах». Всё шло просто отлично до того момента, пока в час ночи в штаб не позвонил перепуганный мальчишка-дозорный, дрожащим голосом сообщив, что была похищена одна лодок. Разумеется, отряд в погоню был выслан немедленно, а примерно в пять утра разъярённый и не спавший всю ночь Гарп громогласно отчитывал братьев, в красках расписывая, как же он зол. В такие моменты Луффи становилось страшновато, но его успокаивало, что дедушка никогда не бил их — вернее, мог, конечно, дать подзатыльник или угостить «Кулаком Любви», но никогда не позволял себе сечь их или целенаправленно избивать — Луффи слышал, что некий Граузам, живущий на окраине Фууся, нередко вёл себя так по отношению к своему сына: об этом вечно шепталась Макино с соседками, выходившими покурить в обед. Впрочем, Гарп всё равно наказывал их: заставлял выполнять самые сложные тренировки для дозорных, — «Чтоб сил на безобразия поменьше было!» — драить полы у себя кабинете — «Направьте-ка свою энергию в полезное русло!» — или вытирать пыль на всех статуэтках, которых у него было просто море. — Самое скучное наказание из всех возможных, — однажды заговорщицки прошептал Эйс Луффи, и тот активно закивал — главное, ни за что не позволить дедушке выяснить это. … — Да ладно тебе, расслабься, — Эйс широко зевнул, не удосужившись прикрыть рот рукой. — Ставлю сотню белли, что старик в душе ужасно гордится нами. — Думаешь? — Говорю, ставлю сотню белли, — Эйс многозначительно поиграл бровями (выглядело внушительно) и сразу же икнул, невольно покраснев (а вот теперь не очень). Луффи хихикнул, в очередной раз мимолётно полюбовавшись чужим румянцем, но всё же кивнул, одобрительно замычав. Сотня белли — это действительно совершенно космические для их острова деньги, если не учитывать, конечно, королевство Гоа. Впрочем, для Луффи, как и для многих жителей Фууся и бандитов, оно всегда было чем-то отдельным, возвышенным и безумно далёким, «недостижимым раем», как однажды томно сказала Элис — она мечтала попасть туда, чтобы работать при дворе, а Луффи старался не говорить ей о том, как ненавидит это место. — Ну, ладно, если сотню, то верю, — Луффи, ловко орудуя своими вытянувшимися резиновыми руками, поставил всю посуду в раковину и уже принялся намывать её, а Эйс, несколько секунд понаблюдав за ним, со вздохом взялся за тряпку, чтобы как следует протереть стол — иногда самостоятельная жизнь казалось ему всё-таки слишком уж муторной. Впрочем, она давала свободу, а если есть она, то всё остальное было уже не так важно. Они хорошенько убрались на кухне, ещё немного подурачились, нацепив на голову вёдра, взяв в руки веники и устроив самое настоящее рыцарское сражение, про которое прочитали в одной из книг, валявшейся в городской библиотеке, а после выглянули в окно, с удивлением заметив, как медленно, но неотвратимо садится солнце. — Август, — со знанием дела произнёс Эйс, сложив руки на груди. — Сейчас день идёт на убыль. — А на прибыть когда пойдёт? — с лёгкой грустью спросил Луффи, прижавшись к стеклу. Солнце уже успело окраситься в алый и теперь напоминало гигантский мандарин, который зачем-то опускали в солёную, поблёскивающую и едва волнующуюся воду. — Не помню, — признался Эйс, наморщив кончик носа. — Кажется, весной?.. Я не уверен. Сабо рассказывал… — в горле ожидаемо встал твёрдый комок, и Эйсу потребовалось немало усилий, чтобы сглотнуть его. Пусть с того момента и прошло уже больше шести лет, боль была по-прежнему ощутима, а душевная рана — свежа. Горечь просто затаилась глубоко-глубоко, а при любом удобном случае была готова вырваться наружу потоком слёз. Эйс сжал кулаки. Не стоило ему упоминать Сабо — вот, худые плечи Луффи уже мелко задрожали, а сам он подозрительно шмыгнул носом. — В общем, скорее всего, это будет весной. Но до этого ещё далеко, так что, — подойдя к затихшему братишке, Эйс легко подхватил его на руки и уверенными шагом направился к двери, — сейчас мы с тобой пойдём гулять. Наслаждаться последними летними деньками, так сказать. Не обнаружив сопротивления, на пороге дома Эйс поставил Луффи на ноги и заглянул ему в глаза — кажется, плакать тот не собирался. Вроде бы. — Но куда? — Луффи внимательно посмотрел на Эйса в ответ, чуть склонив голову. — Пф, да к морю, конечно же! — Эйс покачал головой так, будто Луффи не понимал совершенно очевидных вещей, и бросился бежать вниз, задорно смеясь и махая рукой, зазывая. Луффи улыбнулся и… ринулся за братом со всех ног. Когда он так бежал, не сдерживая себя, просто нёсся вперёд, позволяя ветру трепать волосы и свистеть в ушах, то мог представить, что ему уже семнадцать и он в море, плывёт на своём первом корабле, рассекая водные просторы. Густая трава и полевые цветы щекотали босые ноги, грудь будто раскрылась парусом, а за спиной, казалось, выросли крылья. Луффи бежал, плыл, летел — просто приближался к огромному, величественно сияющему солнцу, чувствуя себя таким маленьким относительно него, но совершенно, полностью свободным. Он сам не заметил, как нагнал Эйса, — просто в какой-то момент знакомый, родной смех стал ближе — и теперь они соревновались, кто сможет добежать быстрее. — Если я буду первым, ты будешь готовить мне мясо каждый день в течение всей следующей недели! — восторженно проорал Луффи, перепрыгнув небольшую ямку на полном ходу. — Пф, да у тебя ни шанса, малявка! — задорно ответил Эйс, ускоряясь — у него тоже будто открылось второе дыхание, паруса — впереди и крылья — за спиной. Луффи улыбнулся. Он любил такого Эйса. Такого счастливого и свободного. Они пробежали ещё вниз, перекрикиваясь и пересмеиваясь: их голоса разносились по необъятным зелёным просторам, отскакивали от стволов многовековых деревьев, оседали в теснине, а затем при малейшем порыве ветра умудрялись взлетать вверх, отдаваясь эхом. Под конец гора стала более уклончивой, и Луффи, уже никак не сдерживаясь, точно беркут пронёсся по песчаному пляжу, вбежав в море по колено и по инерции упав в прохладную воду. — Ну ты даёшь, — со смехом проговорил Эйс — ему удалось притормозить перед пляжем, и теперь он стоял с задранным штанами, беззлобно-насмешливо глядя на успевшего подняться, но до сих пор отряхивающегося от воды Луффи. — Ещё немного и унёсся бы в море. И кто бы тебя потом спасал? — Ты, — просто ответил Луффи, так широко и по-детски искренне улыбнувшись, что Эйс даже не нашёлся, что сказать: только раскрыл рот, а после сразу же захлопнул, чуть покраснев и отвернувшись. — Какая самонадеянность, — пробормотал он и вздрогнул, когда почувствовал прохладные цепкие руки, обвившие его поперёк груди, а затем и всего Луффи, прижавшегося к нему со спины и потеревшегося носом за ухом. — Э-эй! — Что такое, Эйс? — Луффи немного вытянул шею, всматриваясь в лицо брата. Тот мучительно выдохнул. — Ты холодный. — Так я поэтому и греюсь, — тихо рассмеялся Луффи, а Эйс воззвал ко всем богам, которых знал, умоляя даровать больше терпения и сдержанности. «Чёрт бы тебя побрал, Луффи!..» Они замерли так на некоторое время, слушая шум волн — те накатывали мягко, неторопливо, осторожно касаясь голых ног. Эйсу казалось, что, несмотря на начавшую пощипывать соль кожу, волоски на которой уже начали вздыматься от холода, он мог бы простоять так вечность, просто чтобы чувствовать Луффи, быть с ним, дышать в унисон — этого было достаточно, чтобы он почувствовал, что действительно не зря появился на этот свет. Впрочем, Луффи вечность ожидаемо не вытерпел — высвободил Эйса из объятий, а в следующую секунду уже очутился перед ним и, тихо рассмеявшись, коснулся кончиком пальца его носа, после чего побежал со всех ног к берегу, восторженно улюлюкая. — Осалил, осалил! Теперь у нас второй раунд! — Луффи обернулся ненадолго, свернув ослепительной улыбкой, от которой у Эйса колени подгибались. — Давай, догоняй меня, Э-э-эйс!.. …Солнце уже почти скрылось за горизонтом, но Луффи и Эйс всё ещё были на пляже: стояли, зачарованно глядя вдаль. Морской бриз трепал их волосы, освежая лица, ласкал кончики пальцев, а мягкие последние лучи гладили их щёки, словно целуя на ночь, как мать своих детей. Было не жарко и не холодно — идеальная погода, чтобы просто наслаждаться чистым солоноватым воздухом, зарывшись ступнями в песок и едва-едва касаясь друг друга. Со стороны это казалось совершенно невинным: просто случайные, едва ощутимые столкновения подушечек пальцев — однако Эйс слегка подрагивал, временами немного посматривая на Луффи, а тот чувствовал странное, с каждым мигом нарастающее жжение в груди, перемешивающееся с невыносимо сильным желанием сделать с Эйсом что-то очень приятно-волнительное. — Лу. Луффи знал, что рано или поздно чьи-то слова разрежут звенящий воздух, и тихо выдохнул, обернувшись к Эйсу. Губы его были слегка приоткрыты, и он нервно облизнув их, невольно заставив Луффи шумно сглотнуть. — Ты ведь скоро уплывёшь, да, Эйс? Луффи не знал, отчего эти слова вырвались у него сейчас, но, вероятно, этот вопрос беспокоил его уже слишком долго. — Да, — тихие слова слетели с чуть потрескавшихся губ, и Эйс опустил взгляд. Грудь сдавило: так сильно, так болезненно — почти так же, когда они потеряли Сабо. Почти так же, когда он лежал на несгоревшей окраине Серого Терминала в покосившемся домишке доктора Йопппрая со сломанным ребром и проткнутым лёгким. — Я… буду очень скучать, я… мне так жаль, Лу, что я не могу взять тебя с собой… — Всё нормально, — Луффи кривовато улыбнулся, сделав робкий шаг навстречу. Теперь они почти касались кончиками носами друг друга, чувствуя, как гулко бьются сердца, как часто сбивается дыхание. — Я знаю, что ты должен, Эйс. И я тоже, но не сейчас — всему своё время, помнишь, Дадан нам говорила? — Конечно, — Эйс ощутимо сжал пальцы Луффи, не сдержавшись. Рвано выдохнул. Опустил взгляд. «Невыносимо. Невыносимый». Они почти замерли, — только дышали чуть более тяжело, а Эйс обхватил уже ладонь Луффи — не зная, что сказать, но думая об ещё одной фразе Дадан, которую та, в очередной раз закурив, философски произнесла: «Всё когда-нибудь заканчивается». И лето, которое одаривало их напоследок восхитительными деньками, и их время вместе, здесь и сейчас, на Острове Рассвета, такое сладко-горькое, и их предстоящая разлука — ведь в один день Луффи обязательно выйдет в море вслед за братом, а в другой они наверняка встретяться, обнимутся и будут горячо расспрашивать друг друга обо всех последних событиях. «Да… когда-нибудь». Улыбка Луффи стала чуть более мечтательной, и он коснулся лба Эйса своим. Он любил… Эйса. Да, просто любил. И если уж им суждено скоро расстаться, то пусть оставшееся время они проведут рядом — настолько, насколько это возможно. Эйс, словно тоже почувствовав нечто подобное, слегка отстранился от Луффи, внимательно посмотрев на него, а затем осторожно взял его за запястья и поцеловал их — поцеловал тонкие белые шрамы, служившие Луффи вечным напоминанием о Лисси, о своём горе и безумии, в которое он впал, лишившись её. Сердце заколотилось как сумасшедшее, будто желая вырваться из грудной клетки, а в животе встрепенулись бабочки с тонкими крыльями — Луффи вздрогнул, сжавшись, и с придыханием произнёс: — Эйс… В небе заголосили чайки. Закружили, завыли так отчаянно, широко взмахивая белоснежными крыльями, а в следующую секунду коротко, порывисто дунул ветер, заставив Луффи зажмуриться. Он сделал это машинально, — чтобы песок не попал в глаза — не придавая никакого значения столь минорному действию, однако, пребывая на доли секунды в темноте, почувствовал то, чего не должен был: что-то слегка суховатое и тёплое нежно коснулось его губ, но, когда Луффи открыл глаза, всё исчезло. Он растерянно посмотрел на Эйса и облизнулся. «Это… ведь был песок, наверное?.. Ветер же поднялся…» Взгляд у Эйса был странный, а его широкая грудь вздымалась чуть быстрее обычного — Луффи положил свою ладонь на неё, заставив Эйса дёрнуться… навстречу? — Что-то случилось? — голос Луффи почти дрожал. «Эйс… ты…» — Нет, — тот улыбнулся, словно всё действительно было как обычно, и взял его ладонью в свою. — Давай просто пойдём домой. Скоро должно совсем стемнеть.

***

Этот день пришёл… быстро. Гораздо быстрее, чем Луффи ожидал. Август, а затем и осень с зимой закончились будто в одно мгновение, подарив множество уютных светлых воспоминаний, но… этого было мало. Слишком мало для предстоящей разлуки. Эйс, скрестив руки, стоял на берегу, задумчиво вглядываясь в горизонт: его глаза внимательно скользили по морской глади, словно оценивая то место, где ему предстояло быть следующие, возможно, десятки лет. Волнительно… нет, даже тревожно. — Эйс. Луффи подошёл тихо и неожиданно: не так, как обычно. Лицо его имело бледноватый оттенок, — он явно не выспался в их последнюю ночь вместе, не в силах отбросить мысли о скором расставании — а глаза были серьёзными и немного печальными. Обернувшись, Эйс посмотрел на брата в ответ, улыбнувшись. «Слишком плохо», — пронеслось в голове у того, и он горько усмехнулся. — Ты готов? — Почти, — Эйс глубоко втянул в себя воздух и, подойдя к Луффи ближе, взял его ладони в свои. — Попросил одного из бандитов Дадан притащить кое-что… так, мелочи. Думаю, через несколько минут он придёт. — Ясно, — упавшим голосом произнёс Луффи, и Эйс, стиснув зубы, порывисто обнял его. — Послушай, братишка, ты не должен так расстраиваться. Несомненно я тоже грущу и буду безумно скучать по тебе, но мы ведь потом снова встретимся, ты же знаешь, — Эйс ласково погладил Луффи по голове, почувствовав, как тот смял его рубашку пальцами. — Всё будет хорошо, Лу. Тренируйся усердно — и мы обязательно увидимся. Ты даже не заметишь, как пролетят эти года. — Угу, — и всё-таки голос Луффи дрогнул, а рубашка, в которую он уткнулся носом, стала немного мокрой; Эйсу показалось, что в это мгновение у него самого даже сердце прихватило. «Дерьмо». В голове лихорадочно стали проноситься мысли-идеи о том, как можно было успокоить братишку, а заодно и себя, — «Никак, чёрт побери!» — но внезапно воздух над ними разрезали крики чаек — да такие, что Луффи, почти утонувший в своей печали, немного оторвался от брата. — Они… плачут? — он задрал голову, щурясь и внимательно наблюдая за птицами. Те кружились в небе, крича так отчаянно, будто… — Да. Но ещё они зовут, — Эйс тоже посмотрел на них и улыбнулся. — Зовут ветер. — Но зачем? — Кто знает, — Эйс пожал плечами и потрепал Луффи по голове. — Может, они хотят вместе с ним улететь море, а может, просто желают повидаться, как со старым другом. Будто в подтверждение его слов, одна из чаек взвыла так пронзительно, что у Луффи зазвенело в ушах, а Эйс охнул, машинально прижав его к себе. Чайка же, совершив пируэт в воздухе, полетела в сторону моря, быстро взмахивая крыльями, — должно быть, следовала за ветром. — Портгра-а-а-ас! — крик донёсся со стороны пляжа, и, обернувшись, оба брата увидели размахивающего руками бандита рядом с парусной лодкой. — Всё готово! — Ох… — Луффи встревоженно посмотрел на Эйса и взял его за руку, но тот покачал головой, высвободившись. — Нет, Луффи. Будешь смотреть отсюда. Не хочу, чтобы в последний момент ты поддался порыву и побежал за мной… на верную смерть. — Но… — А ещё я не смогу уплыть, видя тебя так близко, — хрипло проговорил Эйс, заставив Луффи замереть, широко распахнув глаза. — Почему? — не менее хрипло выдавил из себя тот, сделав шаг навстречу. Эйс, кажется, задрожал, но потом всё же взял себя в руки и едва слышно произнёс, изо всех сил старясь не опустить взгляд: — Разве неочевидно? Потому что я слишком привязан к тебе, — «Нет, не то, не то!», — и… потому что я люблю тебя, Луффи. Я тебя люблю. — Портграс! — на этот раз голос принадлежал Дадан, и она явно была недовольна тем, что Эйс опаздывал. — Мне пора, — Эйс, не сдержавшись, напоследок подбежал к Луффи и на долю секунды обнял его — так, как никогда раньше. Это была не просто нежность — это были и страсть, и какая-то неведомая доселе Луффи интимность. Впрочем, всё закончилось слишком быстро, чтобы он успел как следует осознать — Эйс оторвался и унёсся в одно мгновение, — так же, как и время, что было им отведено — оставив Луффи, поражённого, раздавленного, но в то же время невероятно вдохновлённого смотреть ему вслед до тех пор, пока маленькая парусная лодка окончательно не утонула в расплывчатом горизонте, забрав Портграса Д. Эйса в новый удивительный мир. Луффи отмер, лишь когда наступил вечер — солнце садилось, а над морем парили чайки, купаясь в прохладном бризе и время от времени покрикивая — впрочем, уже не так надрывно и отчаянно. На какое-то мгновение Луффи даже показалось, что они говорят с ветром о чём-то своём, но, как бы ни вслушивался, улавливал лишь шёпот волн, протяжный свист и неразборчивую болтовню птиц. В конце концов они разлетелись: Луффи не уследил, куда именно, но до него ещё долго доносились их крики, а один раз он даже услышал что-то вроде «до свидания», но, конечно, сразу же отбросив эту мысль — не могут же чайки говорить на человеческом языке? Когда же всё смолкло, Луффи, тихо выдохнув, сел на мягкую траву, свесив ноги с обрыва, и пристально посмотрел вдаль. Конечно, Эйс сейчас был уже очень далеко, однако Луффи чувствовал их связь и отчего-то был уверен, что брат его обязательно услышит — а потому набрал в грудь побольше воздуха и, стараясь попасть в ноты, запел: — Это не конец этого мира — спи, мой любимый, Ты был рождён и ты живёшь, Неужель не споёшь ты мне песню надежды? Навсегда… Прими эти слёзы как слова новой любви, Спасибо тебе за счастливые дни. Я благодарен за то, что мы встретились здесь. Навсегда…

***

Когда плачут чайки, ветер возвращается, Утешая, лаская, говоря обо всём. Он приносит свежесть, нежность, надежду, Готов укрыть их и ночью, и днём. Он играет с ними, кружа и смеясь, Заплетается в вихри, взмывая в небеса. Он порывами кутает их в облака, Ветер шепчет: «Хочу остаться здесь навсегда». …Но проходят мгновенья — и ему вдруг пора. Ветер взвоет, взревёт, Но знает — судьба. Чайки плачут, но верят — то не конец. Они плачут, а ветер их обнимает в ответ. © [*]