«не хочу»

— Вылезай. Хэнк, честно говоря, ни капли не удивлен, когда резвый голос Кисы раздается под его окном посреди суровой ночи. Печальная луна отпечатывается на прелестных чертах родного лица, Боре не достает пары секунд до обморока — кажется, сердце кружится в темпе вальса, как и голова тяжелеющая. Наверное, оттого у Хэнка и плечи ноющие, ибо таскать такой груз ежедневно — работенка не из легких. Финишем становятся мысли глубокие, занимающие большое количество времени и загоняющие бедного подростка в угол. Сопротивляться и возражать хотелось бы, но приключения с Ваней — последнее, чем Боря собирается жертвовать. Вполне возможно, что Константин Анатольевич достаточно быстро обнаружит отсутствие сына в собственной постели, а остальное — как два плюс два сложить. Существует негласная гипотеза о том, что форма связи у Кислова с Хенкиным — особенная, выделяющаяся. Только сами они об этом не догадываются. А может, просто шифруются на пятерку с плюсом. — Дай мне время. Киса нервно закусывает губу, потому что на дворе — темень, второй час ночи. Сочтут их за наркоманов юных и загребут в участок. И Кислову сбежать — как нехуй делать, но сегодня у него волна особенная, романтическая. Дабы не окоченеть, взбирается по пожарной лестнице совершенно обыденно, ловко перебирается через подоконник и остается сидеть на нем, свесив ноги, почти что касаясь ботинками грязными пола. Глазами впивается в чужую оголяемую спину. — Стриптиз мне устроить решил? — нервно хмыкает и большим пальцем трет кончик носа. Чувствует себя неуютно почему-то, избегает фигуру друга перед собой маячащую. Скользит взглядом по алым отметинам — свежим, протяженным. В липкой грязи пачкается кисино сердце, вопиющее так жалобно от ревности. Это несправедливо по отношению другу — не может он в холостяках всю жизнь проходить только потому, что Ваня не может выговорить пять важных буковок. Даже не становится противно оттого, что Хенкин о своей пассии умолчал. Так правда проще. — Я переодеваюсь, блять. Ахуеть, можешь не смотреть, если так противно, — эмоциональная окраска предложения последнего граничит между удивлением и злостью одновременно. У Кислова внезапно спирает дыхание от таких грубых реплик. Неожиданно получать колкие выбросы в свой адрес — это же он у нас герой вселенского масштаба и КМС по мордобоям. Но действует отрезвляюще, словно оплеуха. — Нормально. Давай быстрее только, — Боря недовольно мычит что-то невнятное. Вероятнее всего, напоминает, какой же у него друг долбоеб. И Ване посмеяться бы, подстебать разочек — последнее слово всегда за ним, но язык прилипает к небу, а в голове сквозняк. Или, может, ему окно незакрытое в спину поддувает. Он в душе не ебет. Зато прекрасно понимает, что секундой позже сотворит какую-нибудь глупость, из-за которой налаженные не так давно с Хэнком отношения канут в лету. С грохотом, упреками и, наверное, еще одним кровавым побоищем. Он знает, что не хочет этого. Киса понуро ушки ощутимые клонит к макушке, лапки складывает вместе и нарочно косолапит стопами, тем самым сооружая достаточно жалобный вид. Скорее всего, лишь для того, чтобы его утешили, прикоснувшись: в нос чмокнули или шерстку погладили. И Боря, стоящий в одних трусах, — пока что единственная достойная кандидатура. Он манит чем-то необъяснимым, пусть и смотрит хмуро. Всегда так было. Улыбки, искренний, душевный смех, задор в льдисто-голубых глазах — редкость. Такая сокровенная, ценная чересчур, что даже в музеи отдавать жалко было бы. Ване бы каждый такой момент запечатлеть на пленку (для эффекта давности), чтобы щемило при одном только взгляде на изображения. Голова дырявая такое навряд ли сохранит. — Кислый, мы надолго? Чтобы я знал, че надевать, — больше не корчит рожицы злого и серьезного. Смягчается и смотрит вполне обыденно, развернувшись полностью. Кислов старается держать себя в руках, отвлечься на что-нибудь, но убегать только от ментов у него хорошо получается, а от Хэнка потрясающего — не очень. — Штаны надень для начала. — Бля, ты ахуел? это моя хата — в чем хочу, в том и хожу. Хоть без трусов, — швыряется трешером и жалеет об этом, потому что Киса расцветает, расправляет плечи, а улыбка — ох уж эти кошачьи повадки — такая пестрая, многоречивая. — Верни, бля, иначе я не пойду никуда. — А ты попробуй забери. — Иди нахуй. Ваня цокает, потому что ему хотелось бы как в фильмах с романтическим жанром: в попытке отобрать вещь главная героиня обязательно по воле случая столкнется с «обидчиком» губами. Ебанное клише, которое было бы очень кстати прямо сейчас. Хэнка ведь всего ощущать хочется: еле уловимой связью мысленной, взглядами переплетающимися, пальцами, путающимися в чужих волосах, прикосновениями. Невероятно сильно хочется до изнеможения. — Ты с росомахой замутить решил? Вся спина в полосках, — Кислов не хотел об этом спрашивать, совсем нет. Чтобы вдруг друг о своей девчонке распинаться не начал до посинения. Поддержки все равно никакой не услышит, лишь раздраженный фырк и глаза закатанные. — Тебя ебет? — Ты? Пока нет, — Киса хихикает. Ликует, потому что все еще очень хорошо держится. Только дышать глубоко не получается — хватается за воздух ртом. Пальцы подрагивают, и он хочет поскорее выбраться за пределы этой комнатушки с давящими стенами, с практически полностью голым телом напротив. — Мне Оксана после маникюра своего ногтями скребла, потому что чесалось пиздец. Что ты еще услышать хочешь? Вань, доебы твои заебали уже, — наконец-то запрыгивает в штаны, возится с пряжкой ремня, успевает даже носки натянуть до следующей интригующей реплики. — А ты попробуй заткни. — Слушай, блять, свои пидорские подкаты на потом оставь и отдай худак, иначе мы отсюда не выйдем вообще, — снова переходит на грубый тон, но старается говорить тише, дабы не перебудить семью всю. Зыркает, как злодеи в детских мультфильмах. Щурится. Кислов надеется, что это не в знак презрения. — А что, если я не хочу? — срывается практически. Он даже не разбирается, что именно в нем бушует и вырывается наружу прямо сейчас. Просто выплескивает накопленное. — Ты сам позвал меня тащиться в какую-то хуйню в два часа ночи, зная, что я не откажу, блять, а теперь говоришь, что не хочешь? Совсем пизданутый? — Боря непроизнесенное «Опять уколотый?» сглатывает вместе с образовавшимся комом в горле. Это то, что он произносить не желает никогда. Он знает, что Киса не от хорошей жизни употреблять начал. Знает, что Киса нуждается в поддержке, а не в упреках при любом удобном (и не очень) случае. — В другом контексте не хочу, блять! — шипит. Отчетливо произносит каждое слово, чтобы до друга наконец мыслишка доползла — они же ментально связаны. Хэнк, судя по виду, сбрасывает все в одну кучу: и стеб за полосы, и «пидорские подкаты», и сжатый в руках трешер с ухмылкой фирменной, и «не хочу». Выдвигает предположение. — Скажи мне, что это то, о чем я думаю, иначе я тебе въебу, — по коже ползут мурашки от накаленной обстановки. А может, просто замерз, стоя с оголенным торсом-то. — Я не знаю, о чем ты думаешь, — Ваня лжет. А Боре осточертело. Он шагает уверенно, чувствует, как внутри все складывается в четверть, до мельчайших частичек. Кислов впадает в состояние не состояния, ноги раздвигает, поджидает Хэнка (за это время успевает даже трешер отложить в другой угол подоконника) и обхватывает конечностями так крепко, что тому теперь только насильно выбираться. Ногами — поясницу (старается грязными ботинками не прикасаться), руками — шею скульптурную. Хенкин робкими движениями тянет за язычок чужой куртки, стаскивает ее самостоятельно, на мгновение лишая себя прикосновений любимых ладоней. Вместе с худи в одной куче теперь и куртка кисина, и резво стянутый с него же лонгслив с надписями. Ваня закусывает губу непроизвольно и тянется ближе — носом к носу. Им подсвечивает только лампа на столе и фонарь со двора улицы, не решаясь добавить чего-то яркого, дабы всю интимность момента не нарушить. Кислов перестает терзать сам себя и раскрывает рот, чтобы шепнуть что-то вроде «Целуй уже», но у них же связь ментальная. Поэтому Боря целует сам. Совершенно обычно, поочередно пленя и верхнюю, и нижнюю искусанные губы. Руками придерживает чужую талию и оторваться не может — его от прикосновений к нежной коже бросает в омут, где чувства пылкие, горячие. Касается чужого языка своим, и они буквально лижутся, но слишком нежно для того, чтобы это являлось чем-то пошлым. А Кисе все мало. Он млеет, такой возбужденный до ужаса, с веками прикрытыми. Почти что выгибается навстречу. И Хэнк чувствует. Целует в уголок губ, затем под мочкой, по контуру скулы кончиком языка ведет, спускается к шее и кусает внезапно — как для себя самого, так и для Вани. Выцеловывает каждый миллиметр предплечья, усыпанного крапинками всяко-разными — веснушками, родинками. Улавливает еле слышное хныканье и улыбается: ванины звуки особенные — его заслуга. Прогулка остается на потом.