Кино

«Доброе утро, Последний Герой»!

На часах были унылые 5:36. Это время, когда ни утром, ни ночью ещё не пахнет. Когда небо после короткой разлуки со светом вновь пускает солнце на небосвод, оповещая о его приходе нежными розоватыми лучами по перистым облакам. В комнате – тускло, и до боли чисто. Антон любил чистоту, любил порядок, любил видеть всё, что происходит у него под носом. Любил, чтоб происходящее было правильным. Конечно, правильным относительно его этичных точек зрения, которые он нашёл схожими с широким кругом людей. Странно, что с таким желанием эти люди всё ещё стоят на месте. Немо они ждут кого-то, кто сможет громко сказать правду в лицо безжалостным негодяям, наживающимся на чужом труду. У кого не дрогнет рука, у кого хватит сил. Ведь такие люди появлялись – раз в десятилетия могли всплывать случаи о попытках изменить отношение к коррупционным системам. Потом они сдавались, или им, заламывая за спину руки в кандалах, закрывали рот железной клеткой и четырьмя стенами камеры. Но он был не таким – он не видел преград, он видел лишь цель. И пусть они закроют ему рот – он будет говорить столько, сколько сможет и так громко, насколько хватит воздуха в лёгких. Далека цель изменения чего-то в таком несчастном, разбитом обществе. Экосистема нуждалась в поправках для комфортной работы каждого, а не одной лишь верхушки пищевой цепи. Но все молчали. Им закрывали рот, или те заведомо не пытались говорить. От мысли подобного Антону становилось тошно, хотя, с чего бы? Кто он такой, чтоб копаться в чужих проблемах? Но все молчат. Он – не станет молчать, так просто вы ему рот не закроете. Антон медленно поднимается на локтях с кровати, принимая сидячее положение. Горло совсем пересохло от долгих часов размышлений. Идёт на кухню, продирая глаза сквозь сумеречные отблески на идеально чистых шкафчиках. Хватает самый первый чистый стакан, который попался ему под руку и, не задумываясь, наливает туда воду из крана. Горькая. Совершенно другая, не та, что стоит у него в пластиковой упаковке на месяц. С привкусом металлических труб, со смешанным послевкусием. Вроде, одно и тоже – вода и в Африке вода, но её качество совершенно отличается. Антон нахмурил брови и направился в коридор, желая проверить только что представленную теорию. Из кармана пальто достаёт бутылку воды, которую купил ещё сегодня мимоходом. По вкусу – такая же горькая. Одинаковая. И лишь в его проклятых ежедневных запасах она была без послевкусия, без погрешностей. И стоит, она, наверняка дороже. Звëздочкин глубоко вздохнул. Очевидная правда. Он брезгливо ставит бутылку на стол и уходит обратно на кровать. Падает и думает, насколько ему это противно. Много раз прокручивает этот вкус, думает, насколько это всё правильно. Нет, не правильно оно – вода необходима человеку для жизни. Вода должна быть хорошей. И сколько таких пунктов помимо воды? Таких необходимостей, на которые стало всё равно? Он погружается в сон, думая, что не хочет здесь спать, жить. Что нужно что-то менять.

***

На часах 22:50. Болезненные эхо прошедшего митинга звенели в воздухе, будто призраки негодования и бури, плененные в зловещей головокружительной гармонии. Слова речей, наполненные революционной яростью, теперь медленно сошли на нет, оставив за собой смутную тень непримиримых чувств и бесплотные обещания перемен. Искры, которые могли загореться ярким пламенем перемен, вдруг померкли, испарившись в ночном вихре. Но их блеклая светимость все еще дрожала в воздухе, легко убегая от запредельного рассвета. Словно улица-память, мрачно отражающая движение времени, она сострадала и огорчала, несмотря на исчезнувшую иллюзию победы. В глубине этой мрачной улицы ночи, гудение города тихо затихало, словно после мощной волны эмоций, оставив чувство боли и обреченности. Московская улица, погрязшая в последствиях протеста, оказалась бесчувственной свидетельницей тех сил, что рождали и хлебнули одновременно в неуправляемом течении изменений. И в этой мрачной безмолвной Московской улице, затаившей гнев и обреченность, можно было почувствовать противоречивое дыхание надежды, теперь тем более неуловимое, и все же, не исчезающее навсегда. Дыхание надежды бежало по улице. Дипломатор за такие бойкие речи не остался в стороне. Он серьёзно испугался, услышав за спиной выстрелы пневматического. Сворачивает в тесный угол между двумя огромными многоэтажками и делает передышку. Сзади – вой одинокой сирены, остальные отвалились, поняв что смысла ловить народного героя нет. На противоположной стене на него смотрит ироничный плакат с буквой Д. Ноша-то у него легка, выйти, поорать на митинге и убежать. Он сам себе сложности выставил речью. Но руки медленно немеют. Глубокий вдох и выдох. Ничего, выберется, и не из такого выбирался. Но тоненькая дорожка из крови, следующая за ним по пятам и порванный плащ нагоняли жуткую атмосферу и страх той самой смерти. Загнанный в угол зверь, вот кто он сейчас. Ещё и раненный пулевым до кучи, что от шокового состояния и адреналина не давали нервным окончаниям впрыснуть боль. Машина полиции проезжает мимо. Дипломатор медленно скатывается по стене, в надежде найти прилив сил. Но его нет, организм ослаблен, а погружать себя ещё глубже будет роковой ошибкой. Нужно идти, идти домой под ноющую боль правого бока, под спутанный плащ. Дома его хотя бы кто-то ждёт. И этот кто-то не должен его ждать. Он не просил, не хотел. И всё равно знал, что его ждут и бесстыдно этим пользовался. Следующим моментом, который остался у Звëздочкина в памяти, это приход домой. Ошеломительный возглас Олегсея из другого конца квартиры, возмущённый голос с нотками заботы. Подставленное плечо, шаги до кухонного стола, на который Душнов без всяких объяснений проводил Антона. Этот стол уже приобрёл в их кругу статус «хирургический». — Видел твоё выступление, речь хорошо составил… — Чтоб отвлечься от волнения, Олежа пытается его разговорить. — Так хорошо составил, что дышать трудно, — Едкий сарказм окрасил слова. Олегсей вмиг вернулся обратно со всем необходимым для лечения. Антон думает, что ввязывать в эти бессонные ночи Душнова зря. Душнов не виноват в его яростном порыве справедливости, он просто находится рядом. Разве его обязанностью является латать раны после каждого выступления? — Спать — В бреду кряхтит тот, — спать ложись. Душнов удивлённо вскидывает брови. Да если бы он сейчас спал, возможно, Антону пришлось ждать первой помощи дольше. Поднимает свитер до груди, где отчётливо видно под слоями крови место пули. Она прошла по боковой туловища Антона и скорее всего выпала. Бережно промывает рану с кучей ссадин на боку перекисью. Перекись шипит и пенится, вслед за ней стискивает зубы сам Звëздочкин. — Ты давай, не разговаривай, силы тратишь, — С поддельным спокойствием отвечает Олежа. — Спи иди, сам разберусь. — Приподнимается со стола, морща лицо от боли. Рука Душнова резко оказывается у него на груди и вдавливает обратно на стол — У тебя температура и бред, меньше двигайся, дурак! — Добавочно бурчит, — Совсем бы загнулся без меня, а мне что делать? Сдаётся. Действительно – он не может быть один, как бы он не хотел быть. Антон откидывает назад голову и прикрывает глаза от слепящих ламп. На лице всплывает задорная улыбка полная дешёвой, мальчишеской радости приключений. — Дурак… В дурака потом сыграем, а? — — Обязательно. — Душнов говорит на выдохе.

***

Утром нужно было ехать на кладбище. Странную люди придумали традицию – хоронить в землю своих любимых. Ему придётся смотреть на то, как коричневатый контейнер с некогда живым, близким ему человеком погружают под слой толстой почвы. Как вокруг плачут родственники, незнакомые Антону люди, но связанные через одного незаурядного студента. Не хотелось туда ехать. Через нехоть, превозмогая всю ненависть к этой традиции, которая ставит окончательную точку в жизни человека, Звëздочкин собирался. Он не стал растягивать сборы на долгое время и собрался как можно быстрее, гонимый желанием брезгливо сбросить с себя призрака этого воспоминания. Телефон уныло зазвонил. Мало кто знал про их дружбу с Душновым, и звонящим скорее всего была Оля. Напоминала про время, наверное. Единственный человек, который бы по настоящему его ждал был мёртв. Теперь уже никто не ждёт, и Антон не решился отвечать на звонок.

«Здравствуй, Последний Герой».