если долго всматриваться в бездну...

Когда мальчишка приходит к Дотторе в первый раз глаза у него мертвенно синие и будто бы пустые. — Не имеет значения, — сказал он ему тогда — и голос его тоже словно бы мертвый и пустой, — что сделает меня сильнее. Мальчишке едва ли двадцать. Мальчишке, может быть, и того меньше. Дотторе, на самом-то деле, на это все равно, он вовсе не против дать оружию Царицы шанс обрести бо́льшую силу — о, юный-юный воин, клинок с горячей ещё сталью, на что он может быть способен, сколько еще выдержит? Порча в его руке щетинится зубцами оправы, словно вот-вот откусит Дотторе любопытные пальцы. Тусклый камешек с эмблемой Фатуи, прикрепленный с другой стороны к Глазу Бога, порой забавлял Дотторе — что ж, даже если никто из них не спешил отказываться от божественного дара, удержаться от злой насмешки было непросто. Впрочем, мальчишка мог в равной степени насмехаться и над богами, и над человеческим разумом — с него станется ведь. Ах, такая мощь, такая сила, а ему все мало — Дотторе почти оскорблен. — Я приму все, — говорит он ему каждую их встречу, словно не позволил уже Дотторе творить все, что ему только вздумается, если это сделает его сильнее. Голос его все ещё пустой — в компании Дотторе Чайлд отчего-то не считает нужным вкладывать в свой тон хоть толику тех фальшивых эмоций, которыми он так щедро одаривает окружающих. Дотторе, впрочем, все еще нет до этого дела — его куда больше интересует, когда Чайлд сломается под тяжестью собственной силы. Или, скорее, сломается ли вообще. Его скромные наблюдения из ленивого интереса мало что ему дают — Дотторе, может, и не такой отчаянно жадный, как этот несносный мальчишка, но и ему хочется узнать чуть больше. Разобрать его голос на череду искривленных помех — прислушаться к идеально-равнодушному «Дотторе», что срывается с этих губ. Заглянуть в пустоту его глаз — усмехнуться черноте Бездны на дне, холодно глядящей на него в ответ. Запустить руки под кожу — расцарапать ребра до кровавых рубцов. Мальчишка ему позволяет. Ему, кажется, все равно, что у Дотторе в голове творится и к чему руки его вечно тянутся — он позволяет все, пока это держится в рамках почти-обещаний сделать его сильнее. — Не надо меня жалеть, — из раза в раз повторяет он, будто сомневается в Дотторе. Будто Дотторе когда-либо его вообще жалел. Берег, скорее — о, он умел ценить жизнь, когда ему это было нужно. Возмутительным упущением было бы позволить этой жизни так быстро угаснуть — Дотторе ещё столько всего нужно сделать! Заняться дражайшим клинком Царицы задача, конечно, интересная. — Еретические учения Бездны, — Дотторе щелкает языком, — как занимательно. В лаборатории тихо, если не считать медленные, почти ленивые шаги Дотторе и едва слышный шелест брони. Чайлд не двигается, но Мерзкое Наследие словно живет своей жизнью — плащ закручивается в спираль у его ног, пластины хищно блестят — сунь ладонь между ними, и откусит по локоть. Теперь Дотторе понимал, почему Порчи было недостаточно — Чайлд привык к силе другого, хм, рода. Это было похоже на вызов — создать что-то мощнее Формы духа для этого избалованного ребенка Бездны. Человеческое тело в своей природе неидеально. Ничто не может быть идеальным, и Дотторе мог нащупать с десяток недостатков у любого — но, ох, к подарку Бездны даже он подступиться пока не мог. Жажда колет пальцы. — Как давно? — В четырнадцать, — приглушённое маской рычание — думается вдруг, что помехи человеческого голоса Чайлда в этой форме словно бы исправляются и перестают звучать так фальшиво, — я упал в Бездну. Жажда поднимается по стенкам горла — на языке горчит почти восторг. Дотторе поднимает взгляд с пластин на единственный глаз — ах, знакомая пустота, с голодной жадностью наблюдающая за ним. И непонятно, кто из них на самом деле поглощен этими исследованиями. Дотторе хочет заглянуть в мальчишку, но, как известно, если долго всматриваться в бездну, то в ответ бездна начнет всматриваться в тебя. Бездна отчего-то смотрит на него слишком внимательно. — Знает ли Царица, что ее любимое дитя вскормлено Бездной? — Дотторе склоняет голову, пробегается пальцами по рыжим волосам, побелевшим — поседевшим — на концах. Ему правда интересно. Глаз мгновенно тускнеет — Бездна прячется, сворачивается вновь тенью на самом дне. Любопытство Чайлда, пронизывающее Дотторе ледяными иглами, пропадает. — Конечно, — едва зубы не скалит — о, как мог Дотторе забыть, что мальчишка этот богине своей всем сердцем верен. Царице повезло получить в свои холодные руки преданность такого гордого воина. Дотторе повезло получить в свои жадные руки такой простор для безумного разума.