Чудовище

Пахнет горечью трав, отдаётся огнём в сосудах; доброй волей пришла — точно так же уйдёшь отсюда на отцово подворье, под нянюшкину опеку, не успев разглядеть во мне друга и человека. Никому не вверял своей тайны три долгих года, и не то чтобы жгла меня злость и слепая гордость: я жалел тех, кто был до тебя, молодых, безвинных. Речь твоя — полушёпот календулы и барвинка, живоносный нектар, облегчающий мою участь. Не берёт меня жажда и голод давно не мучит, только жжётся под грудью комочек из ржавой крови — это всё, что осталось мне, прежнее и людское. Погляди краем глаза на образ мой искажённый: прежде слыл волокитой, грозой миловидным жёнам, подносил свою лесть незамужним сенным девицам, чтобы после ни разу в их жизнях не объявиться. Моя доля — сорняк, пригорюнившаяся птаха: раз не ведал тоски, не спознался с щемящим страхом, причинял столько зла, жил двурушником и невежей, значит, мне нипочём не доступна простая нежность. Из лица моего, исковерканного гордыней, прорастает короткий подшёрсток седой и дымный, под зрачком вертикальным — звериная тяга к смерти, оттого ты, родная, взглянуть на меня не смеешь, опустив воспалённые веки, неровно дышишь. Да, мне было по нраву тревогу вселять в людишек, обращать нелюбовь в подчинение, рушить совесть в тех, которые любят гнушаться и прекословить. Что ж, теперь я другой, укрощённый твоею дружбой, мне почти по душе ужасающая наружность, безобразный оскал, шерсть, блестящая в перволунье. Говорят, друг не выдаст и в душу твою не плюнет. Если так, помоги, как обещано, чин по чину — принимай моё тело, строение и личину, и тогда всё твоё: бор, чей тих и коварен шелест, торфяные болота, сокровищницы в пещерах, молодильное зелье, врачующее печали, — это вовсе не сложно, в чём я, как никто, ручаюсь. впрочем, если желаешь, вернись на своё крылечко. Раз не ты, так другая однажды меня излечит.