Коль, мы так и будем молчать?

      Возвращаясь вечером с учебы Фёдор замечает парня, сидящего возле подъезда. Подойдя поближе Достоевский узнаёт в нем своего друга. На тихие шаги сидящий повернул голову и поприветствовал брюнета своей ослепляющей улыбкой.       — Хей! Фёдор Михайлович, какая встреча!       Это был Коля. Коля Гоголь. Блондин, ростом чуть выше Достоевского. Один глаз он закрывал своеобразной повязкой, созданной с помощью игральной карты. Он всегда одевался в мешковатую одежду. Пытался скрыть свою худобу. Однако, и её Фёдор давненько заметил.       — Добрый вечер, Николай, — произнес Достоевский и выдержав небольшую паузу продолжил, — подвинуться, блять, не изволите?       — Конечно! — ответил Коля, не спуская взгляда с Фёдора-какого-хуя-ты-блять-такой-красивый-Достоевского.       Фёдор присаживается на старую и скрипящую скамейку, и поворачивая голову на Гоголя замечает красный огонек, мелькающий между его пальцами. Он курил редко, можно сказать, что никогда. За все 4 года их проживания в одной квартире Фёдор заметил лишь один случай.       На часах 5:02. Достоевский вновь не спал. Лежал и пялил в потолок, думал о жизни и её смысле, всячески уходил от реальности, вспоминал любимые песни, мелодии. Внезапное шевеление на соседней кровати, а точнее диване, заставило вновь вернуться в серую и скучную реальность. Фёдор слушал, затаив дыхание. Послышалось одиночное шмыганье носом, а после шёпот, больше походивший на детский лепет.       — Ну вот зачем ты такой нужен? До боли красивый, но такой неприступный, — тараторит Гоголь, стараясь поскорее закончить этот момент излияния настоящих чувств. Вдруг в его светлую головушку прилетают строчки из песни, и он тут же начинает её напевать, — как тебя покорить? О чём вести разговор, с чего начать? Я не знаю о чём тебе сказать. И неловко опять…       Строчки из песни перемотки. Глаза Фёдора раскрылись шире, а бледные щёки залились румянцем. Он его любит? Бред все это.       Вдруг блондин встал и, по всей видимости, заглянул под подушку. Он вынул оттуда что-то с шуршащей упаковкой. Сигареты. Шорох их упаковки был до боли знаком. Фёдор аккуратно перевернулся так, чтобы видеть балкон, куда собирался блондин. Своими ерзаниями брюнет изрядно напугал Гоголя. Тот дернулся, поскорее зашагал и скрылся за стеклянной дверью балкончика. Немного погодя Федор тоже встал, обул тапочки и отправился туда же, куда и ушел блондин.       Он совершенно бесшумно открыл дверь и пришел в ужас от увиденного: на улице -19, Коля стоит в тонкой домашней футболке, коротких шортах, без тапок или носок. Его руки, как и тело, сильно дрожат, а в одной из них зажата сигарета. Полная луна слегка освещает его. Тонкие, бледные пальцы, неестественная худоба, сверкающие слезинки на замёрзших щеках. Всё это совершенно не свойственно тому Гоголю, которого он знает. Веселый, жизнерадостный человек, который вечно шутит и скрывается под этим. Резкое желание прижать его к себе, успокоить, провести с ним всю жизнь, лишь бы не плакал. Достоевский не считал его глупым и жалким. Он чувствовал себя с ним в безопасности, на равных.       Наконец бесшумные шаги сыграли Фёдору на руку. он подходит к блондину сзади, обвивает руками тонкую талию и прижимает его к себе. Коля холодный. Настолько холодный, что Достоевского пробивает мелкая, но частая дрожь. Они молчат. Понимают друг друга без слов. Словно родственные души.       Мысли потихоньку уходили и вновь оставляли Фёдора в этой отравленной реальности. Единственное, ради чего он еще тут, так это Коля. Похоже, блондин опять словил ту же… Панику? Нет, это невозможно охарактеризовать. Убийственное чувство, готовое сломать тебя в любой момент.       Кстати, догадаться об этом было легко. Однако, Фёдор решил оставить это в себе. Забыться в воспоминаниях? Легко. Вернуться в реальность? Ну уж нет. Достоевский перестал ориентироваться во времени, однако, он понял, что оно вновь утекло. Красный огонек, маневрирующий между пальцами Коли пропал, а на лице блестели слёзы, которых ранее не было. Он доверился Фёдору, плакал перед ним. Однако, его слез не увидели. О них лишь думали.       — Фёдор Михайлович, может домой? — прошептал Гоголь, пытаясь скрыть слезы. Едва дрогнувший голос его, конечно, выдал, но никто из присутствующих об этом не заикнулся.       — Ваша воля, Николай.       С этими словами из кармана достались ключи, звон которых радостно разнесся по пустующему дворику. За ключами из того же кармана достали телефон. Простой фонарик, не более. Брюнет подошел к железной двери и попытался открыть её. Та, конечно, не сразу поддалась, но соизволила открыться. Коля встал с лавочки и поспешно дошел до двери и тут же вошел в помещение за ней. Его глаза всё время были направлены в пол, а руки пробивала мелкая дрожь.       В подъезде темно и сыро, желтые и тусклые лампочки, как и старичок лифт давно не работают. Так что на пятый этаж студенты поднимались мало того, что на ощупь, так еще и пешком. Не очень приятное занятие после вечерней пары, которая еще и оказалась физкультурой. Кстати, и Гоголь, и Достоевский её благополучно прогуляли. Только первый сразу ушел домой, забыв про потерянные ключи, а второй специально не пошел к дому, так как помнил о них. Каждый из них был вымотан. От скучного, но требовательного преподавателя, от вечно снующих однокурсников, от рутины в целом. Да какая разница? Оба просто хотят завалиться на кровать и уснуть в теплых объятиях друг друга.       Дома их ждет пушистый друг, холодная лампа, письменный стол, запачканный чернилами для пера, которым пользовался Достоевский, кучи чая и кружек из-под него. Всё это создавало некую атмосферу. Особенно перепалки Гоголя и кота, которого он завёл от острой нехватки объятий.       — Раз ты меня не обнимаешь, то я заведу себе кота, и мы с ним будем обниматься вечность! — выпалил Коля, тут же собрался и поехал за котом.       Удивительно, что он вообще решился на это. В итоге Плюша стал спать с Фёдором, а шумного соседа недолюбливал. Пару раз он пытался образумить кота, но тот не понимает русского. И французского, кстати, тоже. Спустя время Гоголь утихомирил свой приступ тактильности, но от объятий бы не отказался. Вскоре он хоть и редко, но стал получать желаемое.       Кто знает, может когда-нибудь они признаются друг другу? Конечно, но точно не сейчас.       Коля судорожно, не с первого раза, но все же снимает ботинки. На его лице всё так же блестят редкие слезки.       — У нас есть чай? — вновь шепчет блондин, пытаясь скрыть последствия внутренней истерики.       — С мелиссой? — ухмыляется Достоевский, читая друга как открытую книжку.       — Да… — ещё тише говорит Коля. Он открыто выражал свою неприязнь к этой особенности Достоевского. Боялся, что его чувства давно прочитали.       — Иди в комнату, горе ты моё, — устало вздыхает брюнет, но все же идет на кухню.       Кухонные шкафчики заучены наизусть, особенно те, что с чаем. Фёдор включает чайник, открывает первый шкафчик, достает единственную на всей полке картонную коробочку с рисунком травы и вынимает из неё пакетик. Чайник уже вскипел, а кружка была найдена на столе. Он заливает пакетик кипятком лишь наполовину. Остальную часть кружки занимает холодная вода, которой Коля разбавляет чай. Достоевский искренне не понимал его страсть к разбавленному чаю, так как сам пил исключительно кипяток, но навязывать свои принципы тоже не хотелось.       Заходя в комнату Федор видит Гоголя, который сладко спит, положив руки под голову. Стоять без эмоция было невозможно, так что брюнет нелепо улыбнулся, поставил чай на рядом стоящую тумбочку и достал из шкафа плед. Он тут же укрыл спящего, а тот лишь пробормотал что-то нечленораздельное, зевнул и перевернулся на другой бок. На лице Фёдора вновь мелькнула едва заметная улыбка.       Было уже довольно поздно, так что брюнет решил попытаться уснуть. На удивление все получилось. Он впервые уснул почти на всю ночь. Не провел её за чтением очередной книги человека, чья фамилия ему досталась, за написанием собственного романа или прослушиванием музыки.       Сегодня была пятница, а это означает, что впереди два дня для сна и понимания химии. Достоевский занимался по ночам, так как днем ну никак. Первый выходной проходит ужасно. Стол завален сборниками по химии, колпачками от ручек, которые потом собирает Гоголь, кружками с чаем, двумя рюмками с сорока процентным C2H5OH, разбавленным H2O. Фу, аж дешевая водка по другому воспринимается. Всё таки понять химию трезвым не удавалось никому кроме бога.       Если подойти к двери их квартиры часа так в два ночи, то можно услышать кипение чайника, негромкие маты Фёдора, захлопывание учебников и звон рюмки. А если вам удастся спрятаться в пустом подъезде, то можно лицезреть ругань Достоевского и бабки, живущей этажом ниже. Один раз, кстати, это увидел Коля, идущий с ноунеймовской вечеринки.       На экране старенького Iphone 7 красуется сообщение из ВК. Оказалось, это был Достоевский, волнующийся за блондина.       Федюк :) 2:09       Николай, мне долго вас ждать?              Коля Гоголь 2:09       А чего меня ждать?       Федюк :) 2:10       Извиняйте, но вдруг вы там культурно напились?       Мне вас забирать не хочется.       Коля Гоголь 2:11       Да иду я, не переживайте: *       Федюк :) 2:11       Какие глупые смайлики. Бегом домой. :*       На на легкой улыбке Гоголя их переписка оканчивается. Он бредет по пустым Питерским дворам, в наушниках играет Электрофорез.       Среди берёз, болот и звёзд       Цыганских свадеб, волчьих слёз       Мне нет места.       Но разгребая пену дней       Во тьме пустых госпиталей       Я был весел.       Молодость сложно забыть,       Но я в силах всё изменить…       Коля все идет, слегка подпевая. И вот знакомый дворик показался из-за панельки. Гоголь ускорил шаг и в один миг дошел до своего подъезда. Наушники тут же были сняты и убраны в карман. Желтая лампочка освещала крыльцо, и только благодаря ей блондин смог открыть частенько заедавшую дверь. Зайдя внутрь до него тут же донесся пронзительный голос бабульки с 49 квартиры, а позже и усталый голос сожителя.       — Паразит, сколько можно включать свою технику? Весь дом перебудишь!       — Мария Николаевна, сколько раз мне объяснять, что если ваш чуткий сон нарушает чайник, то я в этом не виноват? — отвечает Фёдор, потирая виски пальцами.       — И не надо мне тут Мария Николаевничать! Мне завтра в 5 утра на работу, а ты мало того, что сам не спишь, так людям спать не даешь! Милиции на вас нет, ироды! — причитает старушка, при этом сама перебудив половину дома.       — Милиции подавно уж нет. Распался ваш СССР, женщина. Можете, конечно, полицию вызвать, да только ничем вам не помогут. Чайник не причина вызывать стражей порядка.       Гоголь быстро, но достаточно тихо поднимается на пролет между четвертым и пятым этажом. Достоевский стоит в теплом свитере, плюшевых штанах и домашних тапочках. Напротив него стоит бабушка, слегка сгорбившись и шаркая тапочками по бетону. Смотря на Фёдора блондин слегка залип, но из мыслей его вырвал голос Достоевского.       — Ох, Николай, какая встреча! Вы очень даже вовремя. Объясните, пожалуйста, этой даме, что мой чайник не будит полдома.       Коля неуверенно поднялся на этаж, взглянул на старушку, потом на брюнета.       — Доброй ночи, Мария Николаевна! Извините этого оболтуса, пожалуйста. Я обязательно с ним поговорю и отправлю спать! Еще раз простите! — Гоголь говорил настолько миролюбиво, что даже Фёдор на секунду поверил в его слова. Как только старушка ушла Коля продолжил свою речь, но уже за закрытой дверью квартиры. — Фёдор, блять, Михайлович. Мне надоело разбираться с этой бабкой, — цедил он сквозь зубы, — можно уже спать по ночам, а не «будить пол дома»?! Ты сейчас же идешь спать. И помни, что я опять буду сидеть с тобой до того момента, пока не уснешь, сука ты такая.       — Ну Коленька, ну миленький, мне нужно домашнее задание делать, — Фёдор смотрел на него щенячьими глазками, но блондин был непоколебим.       — Я сейчас плюну на все своё уважение к тебе, разложу диван, швырну тебя, Фёдор, на него и закрою в объятиях. Спать иди, дурак. Ты как панда уже выглядишь, кожа бледная, а под глазами круги черные. Сколько можно портить свое здоровье, а? С этого момента начинаешь нормально есть и ложиться в 22:00, понял?       — Видимо, мне не уйти от этого, — брюнет взглянул на рядом стоящего и, получив одобрительный кивок, продолжил, — так что я согласен сейчас пойти спать, но остальное — нет. В десять я не усну, а про еду… — злобный взгляд заставил задуматься, — понял, молчу.       — Иди и спи. Чтобы раньше двух дня не вставал.       Достоевский слегка улыбнулся, но все же пошел спать. Чтобы не допускать его на кухню Коля сам принес тому воды, на что получил «Ой, какие мы добрые!».       Хочется опять услышать заветное Коленька. А может?.. Нет, просить об этом глупо и неуважительно.       Вдруг на кухне послышался противный звон, а потом негромкое «Ой». Достоевский вновь разбил тарелку, когда лез за кружкой. Удивительно, но Коля опять не проснулся от этого. Фёдор даже завидовал его крепкому сну и умению засыпать где тот захочет.       Даже будильники не спасали. От них просыпался только брюнет. В его телефоне стоял лишь один будильник на 6:50, но зато телефон Гоголя каждое утро разрывался от будильников с 6:50 до 7:10. Однако, и с их помощью он не собирался вставать. Переворачивался набок, обнимал плюшевую акулу и затыкал уши подушкой. Еще и раскрывался в середине ночи. Смотреть на худое и дрожащее от холода тело было невозможно, так что Фёдор подходил к нему и ласково гладил по спине. Блондин ворочался, пытаясь сбежать от холодной руки сожителя, но всё же вставал, издав протяжный стон.       В этот раз все произошло с точностью да наоборот. Звонкая трель будильника разнеслась по всей комнате, чем и нарушила сон Гоголя. Блондин слегка потянулся, выпустил бедную акулу из рук, повернулся на кровать сожителя и… Достоевский спит?! Странно, не правда ли? Посмотрев на время он удивился еще больше. 9:46. Каким образом этот полу-жаворонок еще спит? Вытряхнув из головы все мысли Гоголь надел на себя какой-то свитер, позже оказавшийся собственностью Фёдора, и отправился на кухню. Деревянная дверь не пропускала ни единого лучика солнца, так что кухня все еще была погружена во мрак.       За холодильником всегда лежала гитара. Белый корпус, обклеенный наклейками, черный гриф, золотые лады и блестящие струны. Сзади размашистыми буквами было подписано «Коленька». Он подписал ее так, чтобы увековечить память об этом прозвище. Звук гитары раздавался тихой мелодией. Дверь была наглухо заперта, так что Фёдор бы ничего не услышал, а соседка снизу не должна была придраться. Однако, брюнет проснулся. Он слышал, как тонкие пальцы гитариста перебирали струны, наигрывали аккорды. Внезапно из-под них полилась чудесная мелодия ужасно знакомой песни. Она становилась все четче, но по прежнему оставалась тихой. Наконец раздался тихий голос.              — Еще один холодный день. Идти куда-то просто лень. Да и никто сегодня не звонит…       Всё стало ясно с первого слова. Песня, которая играет на повторе в моменты ходьбы по питерским дворам.       — …Приходи ко мне слушать старые пластинки. Divine Comedy, Питера Гэбриэла и Стинга, — его ангельский голос разносился эхом по старой квартире, — мир сошел с ума. Надоело все, что там снаружи. Давай до утра старые пластинки слушать…       Успокаивает. Фёдор и сам не заметил, как погрузился в мир снов. Коля тем временем убрал гитару на её законное место и пошел в комнату, дабы проверить сон того, кому он посвящал все те тихие песни. Достоевский спал, уткнувшись носом в подушку. Бледная щека так манила, что гитарист не удержался и оставил на ней невесомый поцелуй. Брюнет не проснулся. По крайней мере так хочется думать.       Естественно на будильники было наплевать, так что Коля просто вырубил телефон и кинул под подушку, а телефон Достоевского молчал. Он свое отработал.       Проспав где-то до двух дня Достоевский встал и, словно сонная муха, поплелся на кухню. На столе уже стояла тарелка с очень красивым омлетом и чашка чая.       — Утречка, Фёдор Михайлович! Сегодня вы поздновато, — и вновь маска шута пребывает на некогда равнодушном лице Гоголя. Фёдор давно раскусил её, но виду не подал. Мало ли, вдруг станет таким же безразличным, серым и не имеющим понятия о любви.       На «ты» переходить не торопились, хоть и иногда общались таким образом. Однако, уважительные отношения между ними были, поэтому общение на имя-отчество вошли в привычку. Таким образом простые «Федя» и «Коленька» остались на особый случай.       — И вам, Николай. Выспались? — поинтересовался Фёдор, сохраняя маску «мне похуй», хоть внутри и улыбался. Намеки на утро поняты не были, что очень даже радовало.       — Вполне. Как вам наш скромный и поздний завтрак? — на его лице все еще красуется улыбка.                    — Удивительно, что вы вообще умеете готовить, — с ухмылкой говорит Фёдор и салится за шаткий стол, — ого, еще и мой любимый чай? Нет, ну вы просто прекрасны! Что бы я делал без вас, Николай?       — Мучились бы с гастритом, Фёдор Михайлович! — тут же подбирает ответ Гоголь.       Достоевский лишь улыбнулся, но есть начал. Удивительно, но было даже вкусно. Половину доел гитарист, так как Фёдор не очень много ел. Ищите везде плюсы, зато тратить на еду меньше.       Этот день прошел как и все субботы. Фёдор помогал с домашней по химии одному сожителю, который был не очень то умным. Они переписывали конспекты по «жизненно важным» предметам и вовсе не выходили на улицу.       К часу ночи все было готово, так что студенты со спокойной душой отправились спать. Однако, полчаса на спальных местах не дали ровным счётом ни-че-го. Фёдор занимался обыденными делами, а именно смотрением в потолок, а Коля вертелся из стороны в сторону. Внезапно второй встал и вновь направился на кухню. Видимо, он был уверен в том, что сожитель спит. Мелодия вновь донеслась до Достоевского, но она уже была другой. Её то он узнал сразу. Моя любовь на пятом этаже. Ха, символично.       — Дворы пусты, свели мосты, и лишь коты со мной на «ты», — тихий голос друга отражается от стен и эхом раздается в мрачном помещении. Шаркающие шаги Марии Николаевны вновь слышны.       Теперь Фёдор замечает, что кота рядом нет. Неужели пушистый понял все то, что ему доказывали на протяжении месяца? Удивительно. Брюнет встает и ужасно тихо идет по комнате. Он проходит по коридору и останавливается у входа в кухню. Через щель между проёмом и дверью заметен один худой силуэт, и второй, только уже поменьше, на его коленях. На лице Достоевского появляется теплая улыбка.       — Моя любовь на пятом этаже — почти где луна! — вновь раздается голос Коли, к которому так внимательно прислушивается Достоевский, — Моя любовь, конечно, спит уже — спокойного сна! — соседка вновь зашаркала тапочками, только еще энергичнее, и вышла из своей квартиры.       Наверное, сомнения в том, что гитарист просто вспомнил песню можно отбросить, да? Безусловно, он посвящал её сожителю.       Бесшумные шаги Достоевского вновь помогли ему, так как с их помощью он, будто кошка, зашел на кухню и сел возле гитариста. Тот вздрогнул и моментально опустил голову вниз. Даже в непроглядной тьме было видно, как его щеки покрываются густым румянцем. Брюнет слегка приподнял голову горе романтика и заглянул прямиком в глаза.       Они не говорили ничего. Абсолютно ничего. Лишь шаги за дверью нарушали мертвую тишину. В дверь стучали уже третий раз, но никто не открывал. Мол «не до тебя дело, бабуль». Внезапно в тишине раздается тихий голос Достоевского.       — Коль, мы так и будем молчать?       Коля. Второй раз в жизни от Фёдора слышно его имя в простой форме и непринужденном тоне.       — Я не знаю, Федь, не знаю.       Соседка продолжала долбить в дверь, но после пяти неудачных попыток сдалась. Они были важнее друг для друга, чем сон какой-то бабки.